роны!
Любке было только трудно преодолеть первый шаг. Она была из тех натур,
которые долго терпят, но быстро срываются, и ее, обыкновенно такую робкую,
нельзя было узнать в этот момент. . - А я знаю! - кричала она в озлоблении.
- Я знаю, что и вы такие же, как и я! Но у вас папа, мама, вы обеспечены, а
если вам нужно, так вы и ребенка вытравите, - многие так делают. А будь вы
на моем месте, - когда жрать нечего, и девчонка еще ничего не понимает,
потому что неграмотная, а кругом мужчины лезут, как кобели, - то и вы бы
были в. публичном доме! Стыдно так над бедной девушкой изголяться,- вот что!
Попавший в беду Симановский сказал несколько общих утешительных слов
таким рассудительным басом, каким в старинных комедиях говорили благородные
отцы, и увел своих дам.
Но ему суждено было сыграть еще одну, очень постыдную, тяжелую и
последнюю роль в свободной жизни Любки.
Она давно уже жаловалась Лихонину на то, что ей тяжело присутствие
Симановского, но Лихонин не обращал на женские пустяки внимания: был силен в
нем пустошный, выдуманный фразерский гипноз этого человека повелений. Есть
влияния, от которых освободиться трудно, почти невозможно. С другой стороны,
он уже давно тяготился сожительством с Любкой. Часто он думал про себя: "Она
заедает мою жизнь, я пошлею, глупею, я растворился в дурацкой добродетели;
кончится тем, что я женюсь на ней, поступлю в акциз, или в сиротский суд,
или в педагоги, буду брать взятки, сплетничать и сделаюсь провинциальным
гнусным сморчком. И где же мои мечты о власти ума, о красоте жизни,
общечеловеческой любви и подвигах?" - говорил он иногда даже вслух и теребил
свои волосы. И потому, вместо того чтобы внимательно разобраться в жалобах
Любки, он выходил из себя, кричал, топал ногами, а терпеливая, кроткая Любка
смолкала и удалялась в кухню, чтобы там выплакаться.
Теперь все чаще и чаще, после семейных ссор, в минуты примирения, он
говорил Любке:
- Дорогая Люба, мы с тобой не подходим друг к другу, пойми это. Смотри:
вот тебе сто рублей, поезжай домой. Родные тебя примут, как свою. Поживи,
осмотрись. Я приеду за тобой через полгода, ты отдохнешь, и, конечно, все
грязное, скверное, что привито тебе городом, отойдет, отомрет. И ты .начнешь
новую жизнь самостоятельно, без всякой поддержки, одинокая и гордая!
Но разве сделаешь что-нибудь с женщиной, которая полюбила в первый и,
конечно, как ей кажется, в последний раз? Разве ее убедишь в необходимости
разлуки? Разве для нее существует логика?
Благоговея всегда перед твердостью слов -и решений Симановского,
Лихонин, однако, догадывался и чутьем понимал истинное его отношение к
Любке, и в своем желании освободиться, стряхнуть с себя случайный и
непосильный груз, он ловил себя на гаденькой мысли:
"Она нравится Симановскому, а ей разве не все равно:
он, или я, или третий? Объяснюсь-ка я с ним начистоту и уступлю ему
Любку по-товарищески. Но ведь не пойдет дура. Визг подымет".
"Или хоть бы застать их как-нибудь вдвоем,-думал он дальше, - в
какой-нибудь решительной позе... поднять крик, сделать скандал...
Благородный жест... немного денег и... убежать".
Он теперь часто по несколько дней не возвращался домой и потом, придя,
переживал мучительные часы женских допросов, сцен, слез, даже истерических
припадков. Любка иногда тайком следила за ним, когда
Любке было только трудно преодолеть первый шаг. Она была из тех натур,
которые долго терпят, но быстро срываются, и ее, обыкновенно такую робкую,
нельзя было узнать в этот момент. . - А я знаю! - кричала она в озлоблении.
- Я знаю, что и вы такие же, как и я! Но у вас папа, мама, вы обеспечены, а
если вам нужно, так вы и ребенка вытравите, - многие так делают. А будь вы
на моем месте, - когда жрать нечего, и девчонка еще ничего не понимает,
потому что неграмотная, а кругом мужчины лезут, как кобели, - то и вы бы
были в. публичном доме! Стыдно так над бедной девушкой изголяться,- вот что!
Попавший в беду Симановский сказал несколько общих утешительных слов
таким рассудительным басом, каким в старинных комедиях говорили благородные
отцы, и увел своих дам.
Но ему суждено было сыграть еще одну, очень постыдную, тяжелую и
последнюю роль в свободной жизни Любки.
Она давно уже жаловалась Лихонину на то, что ей тяжело присутствие
Симановского, но Лихонин не обращал на женские пустяки внимания: был силен в
нем пустошный, выдуманный фразерский гипноз этого человека повелений. Есть
влияния, от которых освободиться трудно, почти невозможно. С другой стороны,
он уже давно тяготился сожительством с Любкой. Часто он думал про себя: "Она
заедает мою жизнь, я пошлею, глупею, я растворился в дурацкой добродетели;
кончится тем, что я женюсь на ней, поступлю в акциз, или в сиротский суд,
или в педагоги, буду брать взятки, сплетничать и сделаюсь провинциальным
гнусным сморчком. И где же мои мечты о власти ума, о красоте жизни,
общечеловеческой любви и подвигах?" - говорил он иногда даже вслух и теребил
свои волосы. И потому, вместо того чтобы внимательно разобраться в жалобах
Любки, он выходил из себя, кричал, топал ногами, а терпеливая, кроткая Любка
смолкала и удалялась в кухню, чтобы там выплакаться.
Теперь все чаще и чаще, после семейных ссор, в минуты примирения, он
говорил Любке:
- Дорогая Люба, мы с тобой не подходим друг к другу, пойми это. Смотри:
вот тебе сто рублей, поезжай домой. Родные тебя примут, как свою. Поживи,
осмотрись. Я приеду за тобой через полгода, ты отдохнешь, и, конечно, все
грязное, скверное, что привито тебе городом, отойдет, отомрет. И ты .начнешь
новую жизнь самостоятельно, без всякой поддержки, одинокая и гордая!
Но разве сделаешь что-нибудь с женщиной, которая полюбила в первый и,
конечно, как ей кажется, в последний раз? Разве ее убедишь в необходимости
разлуки? Разве для нее существует логика?
Благоговея всегда перед твердостью слов -и решений Симановского,
Лихонин, однако, догадывался и чутьем понимал истинное его отношение к
Любке, и в своем желании освободиться, стряхнуть с себя случайный и
непосильный груз, он ловил себя на гаденькой мысли:
"Она нравится Симановскому, а ей разве не все равно:
он, или я, или третий? Объяснюсь-ка я с ним начистоту и уступлю ему
Любку по-товарищески. Но ведь не пойдет дура. Визг подымет".
"Или хоть бы застать их как-нибудь вдвоем,-думал он дальше, - в
какой-нибудь решительной позе... поднять крик, сделать скандал...
Благородный жест... немного денег и... убежать".
Он теперь часто по несколько дней не возвращался домой и потом, придя,
переживал мучительные часы женских допросов, сцен, слез, даже истерических
припадков. Любка иногда тайком следила за ним, когда