виняю. Люба, - ты пещерный человек, но вы,
Симановский... Я считал вас... впрочем, и до сих пор считаю за порядочного
человека. Но я знаю, что страсть бывает иногда сильнее доводов рассудка. Вот
здесь есть пятьдесят рублей, я их оставляю для Любы, вы мне, конечно,
вернете потом, я в этом не сомневаюсь. Устройте ее судьбу... Вы умный,
добрый, честный человек, а я ("подлец!" - мелькнул у него в голове чей-то
явственный голос)... я ухожу, потому что не выдержу больше этой муки. Будьте
счастливы.
Он выхватил из кармана и эффектно бросил свой бумажник на стол, потом
схватился за волосы и выбежал из комнаты.
Это был все-таки для -него наилучший выход. И сцена разыгралась именно
так, как он о ней мечтал.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Все это очень длинно и сбивчиво рассказала Любка, рыдая на Женькином
плече. Конечно, эта трагикомическая история выходила в ее личном освещении
совсем не так, как она случилась на самом деле.
Лихонин, по ее словам, взял ее к себе только для того, чтобы увлечь,
соблазнить, попользоваться, сколько хватит, ее глупостью, а потом бросить. А
она, дура, сделалась и взаправду в него влюбимшись, а так как она его очень
ревновала ко воем этим кудлатым в кожаных поясах, то он и сделал подлость:
нарочно подослал своего товарища, сговорился с ним, а тот начал обнимать
Любку, а Васька вошел, увидел и сделал большой скандал и выгнал Любку на
улицу.
Конечно, в ее передаче были почти равные две части правды и неправды,
но так по крайней мере все ей представлялось.
Рассказала она также с большими подробностями и о том, как, очутившись
внезапно без мужской поддержки или вообще без чьего-то бы ни было крепкого
постороннего влияния, она наняла комнату в плохонькой гостинице, в
захолустной улице, как с первого же дня коридорный, обстрелянная птица,
тертый калач, покушался ею торговать, даже не спрося на это ее разрешения,
как она переехала из гостиницы на частную квартиру, но и там ее настигла
опытная старуха сводня, которыми кишат дома, обитаемые беднотой.
Значит, даже и при спокойной жизни было в лице, в разговоре и во всей
манере Любки что-то особенное, специфическое, для не наметанного глаза,
может быть, и совсем не заметное, но для делового чутья ясное и
неопровержимое, как день.
Но случайная, короткая искренняя любовь дала ей силу, которой она сама
от себя не ожидала, силу сопротивляться неизбежности вторичного падения. В
своем героическом мужестве она дошла до того, что сделала даже несколько
публикаций в газетах о том, что ищет место горничной за все. Однако у нее не
было никакой рекомендации. К тому же ей приходилось при найме иметь дело
исключительно с женщинами, а те тоже каким-то внутренним безошибочным
инстинктом угадывали в ней старинного врага - совратительницу их мужей,
братьев, отцов и сыновей.
Домой ехать ей не было ни смысла, ни расчета. Ее родной Васильковский
уезд отстоит всего в пятнадцати верстах от губернского города, и молва о
том, что она поступила в такое заведение, уже давно проникла через земляков
в деревню. Об этом писали в письмах и передавали устно те деревенские
соседи, которым случалось ее видеть и на улице и у самой Анны Марковны, -
швейцары и- номерные гостиниц, лакеи маленьких ресторанов, извозчики, мелкие
подрядчики. Она знала, чем пахла бы эта слава, если бы она вернулась в
родные мест
Симановский... Я считал вас... впрочем, и до сих пор считаю за порядочного
человека. Но я знаю, что страсть бывает иногда сильнее доводов рассудка. Вот
здесь есть пятьдесят рублей, я их оставляю для Любы, вы мне, конечно,
вернете потом, я в этом не сомневаюсь. Устройте ее судьбу... Вы умный,
добрый, честный человек, а я ("подлец!" - мелькнул у него в голове чей-то
явственный голос)... я ухожу, потому что не выдержу больше этой муки. Будьте
счастливы.
Он выхватил из кармана и эффектно бросил свой бумажник на стол, потом
схватился за волосы и выбежал из комнаты.
Это был все-таки для -него наилучший выход. И сцена разыгралась именно
так, как он о ней мечтал.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Все это очень длинно и сбивчиво рассказала Любка, рыдая на Женькином
плече. Конечно, эта трагикомическая история выходила в ее личном освещении
совсем не так, как она случилась на самом деле.
Лихонин, по ее словам, взял ее к себе только для того, чтобы увлечь,
соблазнить, попользоваться, сколько хватит, ее глупостью, а потом бросить. А
она, дура, сделалась и взаправду в него влюбимшись, а так как она его очень
ревновала ко воем этим кудлатым в кожаных поясах, то он и сделал подлость:
нарочно подослал своего товарища, сговорился с ним, а тот начал обнимать
Любку, а Васька вошел, увидел и сделал большой скандал и выгнал Любку на
улицу.
Конечно, в ее передаче были почти равные две части правды и неправды,
но так по крайней мере все ей представлялось.
Рассказала она также с большими подробностями и о том, как, очутившись
внезапно без мужской поддержки или вообще без чьего-то бы ни было крепкого
постороннего влияния, она наняла комнату в плохонькой гостинице, в
захолустной улице, как с первого же дня коридорный, обстрелянная птица,
тертый калач, покушался ею торговать, даже не спрося на это ее разрешения,
как она переехала из гостиницы на частную квартиру, но и там ее настигла
опытная старуха сводня, которыми кишат дома, обитаемые беднотой.
Значит, даже и при спокойной жизни было в лице, в разговоре и во всей
манере Любки что-то особенное, специфическое, для не наметанного глаза,
может быть, и совсем не заметное, но для делового чутья ясное и
неопровержимое, как день.
Но случайная, короткая искренняя любовь дала ей силу, которой она сама
от себя не ожидала, силу сопротивляться неизбежности вторичного падения. В
своем героическом мужестве она дошла до того, что сделала даже несколько
публикаций в газетах о том, что ищет место горничной за все. Однако у нее не
было никакой рекомендации. К тому же ей приходилось при найме иметь дело
исключительно с женщинами, а те тоже каким-то внутренним безошибочным
инстинктом угадывали в ней старинного врага - совратительницу их мужей,
братьев, отцов и сыновей.
Домой ехать ей не было ни смысла, ни расчета. Ее родной Васильковский
уезд отстоит всего в пятнадцати верстах от губернского города, и молва о
том, что она поступила в такое заведение, уже давно проникла через земляков
в деревню. Об этом писали в письмах и передавали устно те деревенские
соседи, которым случалось ее видеть и на улице и у самой Анны Марковны, -
швейцары и- номерные гостиниц, лакеи маленьких ресторанов, извозчики, мелкие
подрядчики. Она знала, чем пахла бы эта слава, если бы она вернулась в
родные мест