и стыдом решилась она обратиться к помощи Лихонина. Но
Лихонина уже не было в городе: он малодушно уехал в тот же день, когда
несправедливо обиженная и опозоренная Любка убежала с квартиры. И вот наутро
ей и пришла в голову последняя отчаянная мысль - возвратиться в публичный
дом и попросить там прощения.
- Женечка, вы такая умная, такая смелая, такая добрая, попросите за
меня Эмму Эдуардовну - экономочка вас послушает,-умоляла она Женьку, и
целовала ее голые плечи, и мочила их слезами.
- Никого она не послушает, - мрачно ответила Женька. - И надо тебе было
увязаться за таким дураком и подлецом.
-Женечка, ведь вы же сами мне посоветовали,- робко возразила Любка.
- Посоветовала... Ничего я тебе не советовала. Что ты врешь на меня как
на мертвую... Ну да ладно - пойдем.
Эмма Эдуардовна уже давно знала о возвращении Любки и даже видела ее в
тот момент, когда она проходила, озираясь, через двор дома. В душе она вовсе
не была против того, чтобы принять обратно Любку. Надо сказать, что и
отпустила она ее только потому, что соблазнилась деньгами, из которых
половину присвоила себе. Да к тому же рассчитывала, что при теперешнем
сезонном наплыве новых проституток у нее будет большой выбор, в чем,
однако, она ошиблась, потому что сезон круто прекратился. Но во всяком
случае она твердо решила взять Любку. Только надо было для сохранения и
округления престижа как следует напугать ее.
- Что-о? - заорала она на Любку, едва выслушав ее смущенный лепет. - Ты
хочешь, чтобы тебя опять приняли?.. Ты там черт знает с кем валялась по
улицам, под заборами, и ты опять, сволочь, лезешь в приличное, порядочное
заведение!.. Пфуй, русская свинья! Вон!..
Любка ловила ее руки, стремясь поцеловать, но экономка грубо их
выдергивала. Потом вдруг побледнев, с перекошенным лицом, закусив наискось
дрожащую нижнюю губу, Эмма расчетливо и метко, со всего размаха ударила
Любку по щеке, отчего та опустилась на колени, но тотчас же поднялась,
задыхаясь и заикаясь от рыданий.
- Миленькая, не бейте... Дорогая же вы моя, не бейте...
И опять упала, на этот раз плашмя, на пол. И это систематическое,
хладнокровное, злобное избиение продолжалось минуты две. Женька, смотревшая
сначала молча, со своим обычным злым, презрительным видом, вдруг не
выдержала: дико завизжала, кинулась на экономку, вцепилась ей в волосы,
сорвала шиньон и заголосила в настоящем истерическом припадке:
- Дура!.. Убийца!.. Подлая сводница!.. Воровка!.. Все три женщины
голосили вместе, и тотчас же ожесточенные вопли раздались по всем коридорам
и каморкам заведения. Это был тот общий припадок великой истерии, который
овладевает иногда заключенными в тюрьмах, или то стихийное безумие (raptus),
которое охватывает внезапно и повально весь сумасшедший дом, отчего бледнеют
даже опытные психиатры.
Только спустя час порядок был водворен Симеоном и пришедшими к нему на
помощь двумя товарищами по профессии. Крепко досталось всем тринадцати
девушкам, а больше других Женьке, пришедшей в настоящее исступление. Избитая
Любка до тех пор пресмыкалась перед экономкой, покамест ее не приняли
обратно. Она знала, что Женькин скандал рано или поздно отзовется на ней
жестокой отплатой. Женька же до самой ночи сидела, скрестив по-турецки ноги,
на своей постели, отказалась от обеда и выгоняла вон всех
Лихонина уже не было в городе: он малодушно уехал в тот же день, когда
несправедливо обиженная и опозоренная Любка убежала с квартиры. И вот наутро
ей и пришла в голову последняя отчаянная мысль - возвратиться в публичный
дом и попросить там прощения.
- Женечка, вы такая умная, такая смелая, такая добрая, попросите за
меня Эмму Эдуардовну - экономочка вас послушает,-умоляла она Женьку, и
целовала ее голые плечи, и мочила их слезами.
- Никого она не послушает, - мрачно ответила Женька. - И надо тебе было
увязаться за таким дураком и подлецом.
-Женечка, ведь вы же сами мне посоветовали,- робко возразила Любка.
- Посоветовала... Ничего я тебе не советовала. Что ты врешь на меня как
на мертвую... Ну да ладно - пойдем.
Эмма Эдуардовна уже давно знала о возвращении Любки и даже видела ее в
тот момент, когда она проходила, озираясь, через двор дома. В душе она вовсе
не была против того, чтобы принять обратно Любку. Надо сказать, что и
отпустила она ее только потому, что соблазнилась деньгами, из которых
половину присвоила себе. Да к тому же рассчитывала, что при теперешнем
сезонном наплыве новых проституток у нее будет большой выбор, в чем,
однако, она ошиблась, потому что сезон круто прекратился. Но во всяком
случае она твердо решила взять Любку. Только надо было для сохранения и
округления престижа как следует напугать ее.
- Что-о? - заорала она на Любку, едва выслушав ее смущенный лепет. - Ты
хочешь, чтобы тебя опять приняли?.. Ты там черт знает с кем валялась по
улицам, под заборами, и ты опять, сволочь, лезешь в приличное, порядочное
заведение!.. Пфуй, русская свинья! Вон!..
Любка ловила ее руки, стремясь поцеловать, но экономка грубо их
выдергивала. Потом вдруг побледнев, с перекошенным лицом, закусив наискось
дрожащую нижнюю губу, Эмма расчетливо и метко, со всего размаха ударила
Любку по щеке, отчего та опустилась на колени, но тотчас же поднялась,
задыхаясь и заикаясь от рыданий.
- Миленькая, не бейте... Дорогая же вы моя, не бейте...
И опять упала, на этот раз плашмя, на пол. И это систематическое,
хладнокровное, злобное избиение продолжалось минуты две. Женька, смотревшая
сначала молча, со своим обычным злым, презрительным видом, вдруг не
выдержала: дико завизжала, кинулась на экономку, вцепилась ей в волосы,
сорвала шиньон и заголосила в настоящем истерическом припадке:
- Дура!.. Убийца!.. Подлая сводница!.. Воровка!.. Все три женщины
голосили вместе, и тотчас же ожесточенные вопли раздались по всем коридорам
и каморкам заведения. Это был тот общий припадок великой истерии, который
овладевает иногда заключенными в тюрьмах, или то стихийное безумие (raptus),
которое охватывает внезапно и повально весь сумасшедший дом, отчего бледнеют
даже опытные психиатры.
Только спустя час порядок был водворен Симеоном и пришедшими к нему на
помощь двумя товарищами по профессии. Крепко досталось всем тринадцати
девушкам, а больше других Женьке, пришедшей в настоящее исступление. Избитая
Любка до тех пор пресмыкалась перед экономкой, покамест ее не приняли
обратно. Она знала, что Женькин скандал рано или поздно отзовется на ней
жестокой отплатой. Женька же до самой ночи сидела, скрестив по-турецки ноги,
на своей постели, отказалась от обеда и выгоняла вон всех