мость, фабрикант и рабочий, превратившиеся в
алгебраические формулы, были для Любки лишь пустыми звуками, сотрясающими
воздух, и она, очень искренняя в душе, всегда с радостью вскакивала с места,
услышав, что, кажется, борщ вскипел или самовар собирается убежать.
Нельзя сказать, чтобы Симановский не имел успеха у женщин. Его апломб и
его веский, решительный тон всегда действовали на простые души, в
особенности на свежие, наивно-доверчивые души. От длительных связей он
отделывался всегда очень легко: либо на нем лежало громадное ответственное
призвание, перед которым семейные любовные отношения - ничто, либо он
притворялся сверхчеловеком, которому все позволено (о ты, Ницше, так давно и
так позорно перетолканный для гимназистов!). Пассивное, почти незаметное, но
твердо уклончивое сопротивление Любки раздражало и волновало его. Именно
раззадоривало его то, что она, прежде всем такая доступная, готовая отдать
свою любовь в один день нескольким людям подряд, каждому за два рубля, и
вдруг она теперь играет в какую-то чистую и бескорыстную влюбленность!
"Ерунда, - думал он. - Этого не может быть. Она ломается, и, вероятно,
я с нею не нахожу настоящего тона".
И с каждым днем он становился требовательнее, придирчивее и суровее. Он
вряд ли сознательно, вернее что по привычке, полагался на свое всегдашнее
влияние, устрашающее мысль и подавляющее волю, которое ему редко изменяло.
Однажды Любка пожаловалась на него Лихонину.
- Уж очень он, Василий Васильевич, со мной строгий, и ничего я не
понимаю, что он говорит, и я больше не хочу с ним учиться.
Лихонин кое-как с грехом пополам успокоил ее, но все-таки объяснился с
Симановским. Тот ему ответил хладнокровно:
- Как хотите, дорогой мой, если вам или Любе не нравится мой метод, то
я готов и отказаться. Моя задача состоит лишь в том, чтобы в ее образование
ввести настоящий элемент дисциплины. Если она чего-нибудь не понимает, то я
заставляю ее зубрить наизусть. Со временем это прекратится. Это неизбежно.
Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от арифметики к алгебре,
когда нас заставляли заменять простые числа буквами, и мы не знали, для чего
это делается. Или для чего 'нас учили грамматике, вместо того чтобы просто
рекомендовать нам самим писать повести и стихи?
А на другой же день, склонившись низко под висячим абажуром лампы над
телом Любки и обнюхивая ее грудь и под мышками, он говорил ей:
- Нарисуйте треугольник... Ну да, вот так и вот так. Вверху я пишу
"Любовь". Напишите просто букву
Л, а внизу М и Ж. Это будет: любовь женщины и мужчины.
С видом жреца, непоколебимым и суровым, он говорил всякую эротическую
белиберду и почти неожиданно окончил:
- Итак, поглядите, Люба. Желание любить - это то .же, что желание есть,
пить и дышать воздухом. - Он крепко сжимал ее ляжку гораздо выше колена, и
она опять, конфузясь и не желая его обидеть, старалась едва заметно,
постепенно отодвинуть ногу.
- Скажите, -ну разве будет для вашей сестры, матери или для вашего мужа
обидно, что вы случайно "е пообедали дома, а зашли в ресторан или в
кухмистерскую и там насытили свой голод. Так и любовь. Не больше, не меньше.
Физиологическое наслаждение. Может быть, более сильное, более острое, чем
всякие другие, но и только. Так, например, сейчас: я хочу вас, как женщину.
А вы...
- Да бросьте, госпо
алгебраические формулы, были для Любки лишь пустыми звуками, сотрясающими
воздух, и она, очень искренняя в душе, всегда с радостью вскакивала с места,
услышав, что, кажется, борщ вскипел или самовар собирается убежать.
Нельзя сказать, чтобы Симановский не имел успеха у женщин. Его апломб и
его веский, решительный тон всегда действовали на простые души, в
особенности на свежие, наивно-доверчивые души. От длительных связей он
отделывался всегда очень легко: либо на нем лежало громадное ответственное
призвание, перед которым семейные любовные отношения - ничто, либо он
притворялся сверхчеловеком, которому все позволено (о ты, Ницше, так давно и
так позорно перетолканный для гимназистов!). Пассивное, почти незаметное, но
твердо уклончивое сопротивление Любки раздражало и волновало его. Именно
раззадоривало его то, что она, прежде всем такая доступная, готовая отдать
свою любовь в один день нескольким людям подряд, каждому за два рубля, и
вдруг она теперь играет в какую-то чистую и бескорыстную влюбленность!
"Ерунда, - думал он. - Этого не может быть. Она ломается, и, вероятно,
я с нею не нахожу настоящего тона".
И с каждым днем он становился требовательнее, придирчивее и суровее. Он
вряд ли сознательно, вернее что по привычке, полагался на свое всегдашнее
влияние, устрашающее мысль и подавляющее волю, которое ему редко изменяло.
Однажды Любка пожаловалась на него Лихонину.
- Уж очень он, Василий Васильевич, со мной строгий, и ничего я не
понимаю, что он говорит, и я больше не хочу с ним учиться.
Лихонин кое-как с грехом пополам успокоил ее, но все-таки объяснился с
Симановским. Тот ему ответил хладнокровно:
- Как хотите, дорогой мой, если вам или Любе не нравится мой метод, то
я готов и отказаться. Моя задача состоит лишь в том, чтобы в ее образование
ввести настоящий элемент дисциплины. Если она чего-нибудь не понимает, то я
заставляю ее зубрить наизусть. Со временем это прекратится. Это неизбежно.
Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от арифметики к алгебре,
когда нас заставляли заменять простые числа буквами, и мы не знали, для чего
это делается. Или для чего 'нас учили грамматике, вместо того чтобы просто
рекомендовать нам самим писать повести и стихи?
А на другой же день, склонившись низко под висячим абажуром лампы над
телом Любки и обнюхивая ее грудь и под мышками, он говорил ей:
- Нарисуйте треугольник... Ну да, вот так и вот так. Вверху я пишу
"Любовь". Напишите просто букву
Л, а внизу М и Ж. Это будет: любовь женщины и мужчины.
С видом жреца, непоколебимым и суровым, он говорил всякую эротическую
белиберду и почти неожиданно окончил:
- Итак, поглядите, Люба. Желание любить - это то .же, что желание есть,
пить и дышать воздухом. - Он крепко сжимал ее ляжку гораздо выше колена, и
она опять, конфузясь и не желая его обидеть, старалась едва заметно,
постепенно отодвинуть ногу.
- Скажите, -ну разве будет для вашей сестры, матери или для вашего мужа
обидно, что вы случайно "е пообедали дома, а зашли в ресторан или в
кухмистерскую и там насытили свой голод. Так и любовь. Не больше, не меньше.
Физиологическое наслаждение. Может быть, более сильное, более острое, чем
всякие другие, но и только. Так, например, сейчас: я хочу вас, как женщину.
А вы...
- Да бросьте, госпо