юбки перешли
от Манон на сторону обманутого кавалера.
"Впрочем, посещения и уход украдкой г. де Б. приводили меня в смущение.
Я вспомнил также небольшие покупки Манон, которые превосходили наши
средства. Все это попахивало щедростью нового любовника. Но нет, нет! -
повторял я, - невозможно, чтобы Манон изменила мне! Она знает, что я живу
только для нее, она прекрасно знает, что я ее обожаю".
- Ах, дурачок, дурачок! - воскликнула Любка. - Да разве же не видно
сразу, что она у этого богача на содержании. Ах, она дрянь какая!
И чем дальше развертывался роман, тем более живое и страстное участие
принимала в нем Любка. Она ничего не имела против того, что Манон обирала
при помощи любовника и брата своих очередных покровителей, а де Грие
занямался шулерской игрой в притонах, но каждая ее новая измена приводила
Любку в неистовство, а страдания кавалера вызывали у нее слезы. Однажды она
спросила:
- Соловьев, милочка, а он кто был, этот сочинитель?
- Это был один французский священник.
- Он был не русский?
- Нет, говорю тебе, француз. Видишь, там у него все: и города
французские и люди с французскими именами.
- Так вы говорите, он был священник? Откуда же он все это знал?
- Да так уж, знал. Раньше он был обыкновенным светским человеком,
дворянином, а уж потом .стал
монахом. Он многое видел в своей жизни. Потом он опять вышел из
монахов. Да, впрочем, здесь впереди книжки все о нем подробно написано.
Он прочитал ей биографию аббата Прево. Любка внимательно прослушала ее,
многозначительно покачала головою, переспросила в некоторых местах о том,
что ей было непонятно, и, когда он кончил, она задумчиво протянула:
- Так вот он какой! Ужасно хорошо написал. Только зачем она такая
подлая? Ведь он вот как ее любит, на всю жизнь, а она постоянно ему
изменяет.
- Что же, Любочка, поделаешь? Ведь и она его любила. Только она пустая
девчонка, легкомысленная. Ей бы только тряпки, да собственные лошади, да
брильянты.
Любка вспыхнула и крепко ударила кулаком об кулак.
- Я бы -ее, подлую, в порошок стерла! Тоже это называется любила! Если
ты любишь человека, то тебе все должно быть мило от него. Он в тюрьму, и ты
с ним в тюрьму. Он сделался вором, а ты ему помогай. Он нищий, а ты все-таки
с ним. Что тут особенного, что корка черного хлеба, когда любовь? Подлая она
и подлая! А я бы, на его месте, бросила бы ее или, вместо того чтобы
плакать, такую задала ей взбучку, что она бы целый месяц с синяками ходила,
гадина!
Конца повести она долго не могла дослушать и все разражалась такими
'искренними горячими слезами, что приходилось прерывать чтение, и последнюю
главу они одолели только в четыре приема. И сам чтец не раз прослезился при
этом.
Беды и злоключения любовников в тюрьме, насильственное отправление
Манон в Америку и самоотверженность де Грие, добровольно последовавшего за.
нею, так овладели воображением Любки и потрясли ее душу, что она уже
забывала делать свои замечания. Слушая рассказ о тихой, прекрасной смерти
Манон среди пустынной равнины, она, не двигаясь, с стиснутыми на груди
руками глядела на огонь лампы, и слезы часто-часто бежали из ее раскрытых
глаз и падали, как дождик, на стол. Но когда кавалер де Грие, пролежавший
двое суток около трупа своей дорогой Манон, не отрывая уст от ее рук
от Манон на сторону обманутого кавалера.
"Впрочем, посещения и уход украдкой г. де Б. приводили меня в смущение.
Я вспомнил также небольшие покупки Манон, которые превосходили наши
средства. Все это попахивало щедростью нового любовника. Но нет, нет! -
повторял я, - невозможно, чтобы Манон изменила мне! Она знает, что я живу
только для нее, она прекрасно знает, что я ее обожаю".
- Ах, дурачок, дурачок! - воскликнула Любка. - Да разве же не видно
сразу, что она у этого богача на содержании. Ах, она дрянь какая!
И чем дальше развертывался роман, тем более живое и страстное участие
принимала в нем Любка. Она ничего не имела против того, что Манон обирала
при помощи любовника и брата своих очередных покровителей, а де Грие
занямался шулерской игрой в притонах, но каждая ее новая измена приводила
Любку в неистовство, а страдания кавалера вызывали у нее слезы. Однажды она
спросила:
- Соловьев, милочка, а он кто был, этот сочинитель?
- Это был один французский священник.
- Он был не русский?
- Нет, говорю тебе, француз. Видишь, там у него все: и города
французские и люди с французскими именами.
- Так вы говорите, он был священник? Откуда же он все это знал?
- Да так уж, знал. Раньше он был обыкновенным светским человеком,
дворянином, а уж потом .стал
монахом. Он многое видел в своей жизни. Потом он опять вышел из
монахов. Да, впрочем, здесь впереди книжки все о нем подробно написано.
Он прочитал ей биографию аббата Прево. Любка внимательно прослушала ее,
многозначительно покачала головою, переспросила в некоторых местах о том,
что ей было непонятно, и, когда он кончил, она задумчиво протянула:
- Так вот он какой! Ужасно хорошо написал. Только зачем она такая
подлая? Ведь он вот как ее любит, на всю жизнь, а она постоянно ему
изменяет.
- Что же, Любочка, поделаешь? Ведь и она его любила. Только она пустая
девчонка, легкомысленная. Ей бы только тряпки, да собственные лошади, да
брильянты.
Любка вспыхнула и крепко ударила кулаком об кулак.
- Я бы -ее, подлую, в порошок стерла! Тоже это называется любила! Если
ты любишь человека, то тебе все должно быть мило от него. Он в тюрьму, и ты
с ним в тюрьму. Он сделался вором, а ты ему помогай. Он нищий, а ты все-таки
с ним. Что тут особенного, что корка черного хлеба, когда любовь? Подлая она
и подлая! А я бы, на его месте, бросила бы ее или, вместо того чтобы
плакать, такую задала ей взбучку, что она бы целый месяц с синяками ходила,
гадина!
Конца повести она долго не могла дослушать и все разражалась такими
'искренними горячими слезами, что приходилось прерывать чтение, и последнюю
главу они одолели только в четыре приема. И сам чтец не раз прослезился при
этом.
Беды и злоключения любовников в тюрьме, насильственное отправление
Манон в Америку и самоотверженность де Грие, добровольно последовавшего за.
нею, так овладели воображением Любки и потрясли ее душу, что она уже
забывала делать свои замечания. Слушая рассказ о тихой, прекрасной смерти
Манон среди пустынной равнины, она, не двигаясь, с стиснутыми на груди
руками глядела на огонь лампы, и слезы часто-часто бежали из ее раскрытых
глаз и падали, как дождик, на стол. Но когда кавалер де Грие, пролежавший
двое суток около трупа своей дорогой Манон, не отрывая уст от ее рук