и лица,
начинает, наконец, обломком шпаги копать могилу, - Любка так разрыдалась,
что Соловьев напугался и кинулся за водой. Но и успокоившись немного, она
долго еще всхлипывала дрожащими распухшими губами и лепетала:
- Ах! Жизнь их была какая разнесчастная! Вот судьба-то горькая какая! И
уже кого мне жалеть больше, я теперь не знаю: его или ее. И неужели это
всегда так бывает, милый Соловьев, что как только мужчина и женщина вот так
вот влюбятся, как они, то непременно их бог накажет? Голубчик, почему же
это? Почему?
XVII
Но если грузин и добродушный Соловьев служили в курьезном образовании
ума и души Любки смягчающим началом против острых шипов житейской
премудрости и если Любка прощала педантизм Лихонина ради первой искренней и
безграничной любви к нему и прощала так же охотно, как простила бы ему
брань, побои или тяжелое преступление, - зато для нее искренним мучением и
постоянной длительной тяготой были уроки Симановского. А надо сказать, что
он, как назло, был в своих уроках гораздо аккуратнее и точнее, чем всякий
педагог, отрабатывающий свои недельные поурочные.
Неопровержимостью своих мнений, уверенностью тона, дидактичностью
изложения он так же отнимал волю у бедной Любки и парализовал ее душу, как
иногда во время университетских собраний или на массовках он влиял на робкие
и застенчивые умы новичков. Он бывал оратором на сходках, он был видным
членом по устройству студенческих столовых, он участвовал в записывании,
литографировании и издании лекций, он бывал выбираем старостой курса и,
наконец, принимал очень большое участие в студенческой кассе. Он был из
числа тех людей, которые, после того как оставят студенческие аудитории,
становятся вожаками партий, безграничными властителями чистой и
самоотверженной совести, отбывают свой политический стаж где-нибудь в
Чухломе, обращая острое внимание всей России на свое героически-бедственное
положение, и затем, прекрасно опираясь на свое прошлое, делают себе карьеру
благодаря солидной адвокатуре, депутатству или же женитьбе, сопряженной с
хорошим куском черноземной земли и с земской деятельностью. Незаметно для
самих себя и совсем уже незаметно для постороннего взгляда они осторожно
правеют или, вернее, линяют до тех пор, пока не отрастят себе живот, не
наживут подагры и болезни печени. Тогда они ворчат на весь мир, говорят, что
их не поняли, что их время было временем святых идеалов. А в семье они
деспоты и нередко отдают деньги в рост.
Путь образования Любкиного ума и души был для него ясен, как было ясно
и неопровержимо все, что он ни задумывал; он хотел сначала заинтересовать
Любку опытами по химии и физике.
"Девственно-женский ум, - размышлял он, - будет поражен, тогда я
овладею ее вниманием и от пустяков, от фокусов я перейду к тому, что введет
ее в центр всемирного познания, где нет ни суеверия, ни предрассудков, где
есть только широкое поле для испытания природы".
Надо сказать, что он был непоследовательным в своих уроках. Он таскал,
на удивление Любки, все, что ему попадалось под руки. Однажды приволок к ней
большую самодельную шутиху - длинную картонную кишку, наполненную порохом,
согнутую в виде гармонии и перевязанную крепко поперек шнуром. Он зажег ее,
и шутиха долго с треском прыгала по столовой и по спальне, наполняя комнату
дымом и вонью. Любка поч
начинает, наконец, обломком шпаги копать могилу, - Любка так разрыдалась,
что Соловьев напугался и кинулся за водой. Но и успокоившись немного, она
долго еще всхлипывала дрожащими распухшими губами и лепетала:
- Ах! Жизнь их была какая разнесчастная! Вот судьба-то горькая какая! И
уже кого мне жалеть больше, я теперь не знаю: его или ее. И неужели это
всегда так бывает, милый Соловьев, что как только мужчина и женщина вот так
вот влюбятся, как они, то непременно их бог накажет? Голубчик, почему же
это? Почему?
XVII
Но если грузин и добродушный Соловьев служили в курьезном образовании
ума и души Любки смягчающим началом против острых шипов житейской
премудрости и если Любка прощала педантизм Лихонина ради первой искренней и
безграничной любви к нему и прощала так же охотно, как простила бы ему
брань, побои или тяжелое преступление, - зато для нее искренним мучением и
постоянной длительной тяготой были уроки Симановского. А надо сказать, что
он, как назло, был в своих уроках гораздо аккуратнее и точнее, чем всякий
педагог, отрабатывающий свои недельные поурочные.
Неопровержимостью своих мнений, уверенностью тона, дидактичностью
изложения он так же отнимал волю у бедной Любки и парализовал ее душу, как
иногда во время университетских собраний или на массовках он влиял на робкие
и застенчивые умы новичков. Он бывал оратором на сходках, он был видным
членом по устройству студенческих столовых, он участвовал в записывании,
литографировании и издании лекций, он бывал выбираем старостой курса и,
наконец, принимал очень большое участие в студенческой кассе. Он был из
числа тех людей, которые, после того как оставят студенческие аудитории,
становятся вожаками партий, безграничными властителями чистой и
самоотверженной совести, отбывают свой политический стаж где-нибудь в
Чухломе, обращая острое внимание всей России на свое героически-бедственное
положение, и затем, прекрасно опираясь на свое прошлое, делают себе карьеру
благодаря солидной адвокатуре, депутатству или же женитьбе, сопряженной с
хорошим куском черноземной земли и с земской деятельностью. Незаметно для
самих себя и совсем уже незаметно для постороннего взгляда они осторожно
правеют или, вернее, линяют до тех пор, пока не отрастят себе живот, не
наживут подагры и болезни печени. Тогда они ворчат на весь мир, говорят, что
их не поняли, что их время было временем святых идеалов. А в семье они
деспоты и нередко отдают деньги в рост.
Путь образования Любкиного ума и души был для него ясен, как было ясно
и неопровержимо все, что он ни задумывал; он хотел сначала заинтересовать
Любку опытами по химии и физике.
"Девственно-женский ум, - размышлял он, - будет поражен, тогда я
овладею ее вниманием и от пустяков, от фокусов я перейду к тому, что введет
ее в центр всемирного познания, где нет ни суеверия, ни предрассудков, где
есть только широкое поле для испытания природы".
Надо сказать, что он был непоследовательным в своих уроках. Он таскал,
на удивление Любки, все, что ему попадалось под руки. Однажды приволок к ней
большую самодельную шутиху - длинную картонную кишку, наполненную порохом,
согнутую в виде гармонии и перевязанную крепко поперек шнуром. Он зажег ее,
и шутиха долго с треском прыгала по столовой и по спальне, наполняя комнату
дымом и вонью. Любка поч