уре, а какое-то особенное
свойство ее ума упрямо не хотело при чтении пристегивать гласную к согласной
или наоборот; в письме же у нее это выходило. К чистописанию по косым
линейкам она вопреки общему обыкновению учащихся чувствовала большую
склонность: писала, низко склонившись над бумагой, тяжело вздыхала, дула от
старания на бумагу, точно сдувая воображаемую пыль, облизывала губы и
подпирала изнутри то одну, то другую щеку языком. Соловьев не прекословил ей
и шел следом по тем путям, которые пролагал ее инстинкт. И надо сказать, что
он за эти полтора месяца успел привязаться всей своей огромной, раскидистой,
мощной душой к этому случайному, слабому, временному существу. Это была
бережная, смешная, великодушная, немного удивленная любовь и бережная забота
доброго слона к хрупкому, беспомощному желтопухому цыпленку.
Чтение для них обоих было лакомством, и опять-таки выбором произведений
руководил вкус Любки, а Соловьев шел только по его течению и изгибам. Так,
например, Любка не одолела Дон-Кихота, устала и, наконец, отвернувшись от
него, с удовольствием прослушала Робинзона и особенно обильно поплакала над
сценой свидания с родственниками. Ей нравился Диккенс, и она очень легко
схватывала его светлый юмор, но бытовые английские черты были ей чужды и
непонятны. Читали они не раз и Чехова, и Любка свободно, без затруднения
вникала в красоту его рисунка, в его улыбку и грусть. Детские рассказы ее
умиляли, трогали до такой степени, что смешно и радостно было на нее
глядеть. Однажды Соловьев прочитал ей чеховский рассказ "Припадок", в
котором, как известно, студент впервые попадает в публичный дом и потом, на
другой день, бьется, как в припадке, в спазмах острого душевного страдания и
сознания общей виновности. Соловьев сам не ожидал того громадного
впечатления, которое на нее произведет эта повесть. Она плакала, бранилась,
всплескивала руками и все время восклицала:
- Господи? Откуда он все это берет и как ловко! Ведь точь-в-точь как у
нас!
Однажды он принес с собою книжку, озаглавленную: "История Манон Леско и
кавалера де Грие, сочинение аббата Прево". Надо сказать, что эту
замечательную книгу сам Соловьев читал впервые, но гораздо глубже и тоньше
оценила ее все-таки Любка. Отсутствие фабулы, наивность повествования,
излишество сентиментальности, старомодность письма-все это вместе взятое
расхолаживало Соловьева. Любка же воспринимала не только ушами, но как будто
глазами и всем наивно открытым сердцем радостные, печальные" трогательные и
легкомысленные детали этого причудливого бессмертного романа.
"Намерение наше обвенчаться было забыто в Сен-Дени, - читал Соловьев,
низко склонив свою кудлатую, золотистую, освещенную абажуром голову над
книгой, - мы преступили законы церкви и, не подумав о том, стали супругами".
- Что же это они? Самоволкой, значит? Без попа? Так? - спросила
тревожно Любка, отрываясь от своих искусственных цветов.
-- Конечно. Так что же? Свободная любовь, и больше никаких. Вот, как и
вы с Лихониным.
- То я! Это совсем другое дело. Он взял меня, вы сами знаете, откуда. А
она - барышня невинная и благородная. Это подлость с его стороны так делать.
И, поверьте мне, Соловьев, он ее непременно потом бросит. Ах, бедная
девушка! Ну, ну, ну, читайте дальше.
Но уже через, несколько страниц все симпатии к сожаления Л
свойство ее ума упрямо не хотело при чтении пристегивать гласную к согласной
или наоборот; в письме же у нее это выходило. К чистописанию по косым
линейкам она вопреки общему обыкновению учащихся чувствовала большую
склонность: писала, низко склонившись над бумагой, тяжело вздыхала, дула от
старания на бумагу, точно сдувая воображаемую пыль, облизывала губы и
подпирала изнутри то одну, то другую щеку языком. Соловьев не прекословил ей
и шел следом по тем путям, которые пролагал ее инстинкт. И надо сказать, что
он за эти полтора месяца успел привязаться всей своей огромной, раскидистой,
мощной душой к этому случайному, слабому, временному существу. Это была
бережная, смешная, великодушная, немного удивленная любовь и бережная забота
доброго слона к хрупкому, беспомощному желтопухому цыпленку.
Чтение для них обоих было лакомством, и опять-таки выбором произведений
руководил вкус Любки, а Соловьев шел только по его течению и изгибам. Так,
например, Любка не одолела Дон-Кихота, устала и, наконец, отвернувшись от
него, с удовольствием прослушала Робинзона и особенно обильно поплакала над
сценой свидания с родственниками. Ей нравился Диккенс, и она очень легко
схватывала его светлый юмор, но бытовые английские черты были ей чужды и
непонятны. Читали они не раз и Чехова, и Любка свободно, без затруднения
вникала в красоту его рисунка, в его улыбку и грусть. Детские рассказы ее
умиляли, трогали до такой степени, что смешно и радостно было на нее
глядеть. Однажды Соловьев прочитал ей чеховский рассказ "Припадок", в
котором, как известно, студент впервые попадает в публичный дом и потом, на
другой день, бьется, как в припадке, в спазмах острого душевного страдания и
сознания общей виновности. Соловьев сам не ожидал того громадного
впечатления, которое на нее произведет эта повесть. Она плакала, бранилась,
всплескивала руками и все время восклицала:
- Господи? Откуда он все это берет и как ловко! Ведь точь-в-точь как у
нас!
Однажды он принес с собою книжку, озаглавленную: "История Манон Леско и
кавалера де Грие, сочинение аббата Прево". Надо сказать, что эту
замечательную книгу сам Соловьев читал впервые, но гораздо глубже и тоньше
оценила ее все-таки Любка. Отсутствие фабулы, наивность повествования,
излишество сентиментальности, старомодность письма-все это вместе взятое
расхолаживало Соловьева. Любка же воспринимала не только ушами, но как будто
глазами и всем наивно открытым сердцем радостные, печальные" трогательные и
легкомысленные детали этого причудливого бессмертного романа.
"Намерение наше обвенчаться было забыто в Сен-Дени, - читал Соловьев,
низко склонив свою кудлатую, золотистую, освещенную абажуром голову над
книгой, - мы преступили законы церкви и, не подумав о том, стали супругами".
- Что же это они? Самоволкой, значит? Без попа? Так? - спросила
тревожно Любка, отрываясь от своих искусственных цветов.
-- Конечно. Так что же? Свободная любовь, и больше никаких. Вот, как и
вы с Лихониным.
- То я! Это совсем другое дело. Он взял меня, вы сами знаете, откуда. А
она - барышня невинная и благородная. Это подлость с его стороны так делать.
И, поверьте мне, Соловьев, он ее непременно потом бросит. Ах, бедная
девушка! Ну, ну, ну, читайте дальше.
Но уже через, несколько страниц все симпатии к сожаления Л