а
распрогаевала:
Назвала его горьким пьяницей!..
- Горьким пьянице! - повторял князь вместе с ней последние слова и
уныло покачивал склоненной набок курчавой головой, и оба они старались
окончить песню так, чтобы едва уловимый трепет гитарных струи и голоса
постепенно стихали и чтобы нельзя было заметить, когда кончился звук и когда
настало молчание.
Зато с "Барсовой кожей", сочинением знаменитого грузинского поэта
Руставели, князь Нижерадзе окончательно провалился. Прелесть поэмы, конечно,
заключалась для него в том, как она звучала на родном языке, но едва только
он начинал нараспев читать свои гортанные, цокающие, харкающие фразы,-Любка
сначала долго тряслась от непреодолимого смеха, пока, наконец, не прыскала
на всю комнату н разражалась длинным хохотом. Тогда Нижерадзе со злостью
захлопывал томик обожаемого писателя и бранил Любку ишаком и верблюдом.
Впрочем, они скоро мирились.
Бывали случаи, что на Нижерадзе находили припадки козлиной проказливой
веселости. Он делал вид, что хочет обнять Любку, выкатывал на нее
преувеличенно страстные глаза и театральным изнывающим шепотом произносил:
- Душя мой! Лучший роза в саду Аллаха! Мед и молоко на устах твоих, а
дыхание твое лучше, чем аромат шашлыка. Дай мне испить блаженство нирваны из
кубка твоих уст, о ты, моя лучшая тифлисская чурчхела!
А она смеялась, сердилась, била его по рукам и угрожала пожаловаться
Лихонину.
- Вва! - разводил князь руками. - Что такое Лихонин? Лихонин-мой друг,
мой брат и кунак. Но разве он знает, что такое любофф? Разве вы, северные
люди, понимаете любофф? Это мы, грузины, созданы для любви. Смотри, Люба! Я
тебе покажу сейчас, что такое любоффф! - Он сжимал кулаки, выгибался телом
вперед и так зверски начинал вращать глазами, так скрежетал зубами и рычал
львиным голосом, что Любку, несмотря на то, что она знала, что это шутка,
охватывал детский страх, и она бросалась бежать в другую комнату.
Однако, надо сказать, что для этого парня, вообще очень невоздержанного
насчет легких случайных романов, существовали особенные твердые моральные
запреты, всосанные с молоком матери-грузинки, священные адаты относительно
жены друга. Да и, должно быть, он понимал, - а надо сказать, что эти
восточные человеки, несмотря на их кажущуюся наивность, а может быть, и
благодаря ей, обладают, когда захотят, тонким душевным чутьем, - понимал,
что, сделав хотя бы только на одну минуту Любку своей любовницей, он
навсегда лишится этого милого, тихого семейного вечернего уюта, к которому
он так привык. А он, который был на "ты" почти со всем университетом, тем не
менее чувствовал себя таким одиноким в чужом городе и до сих пор чуждой для
него стране!
Больше всего удовольствия доставляли эти занятия Соловьеву. Этот
большой, сильный и небрежный человек как-то невольно, незаметно для самого
себя, стал подчиняться тому скрытому, неуловимому, изящному обаянию
женственности, которое нередко таится под самой грубой оболочкой, в самой
жесткой, корявой среде. Властвовала ученица, слушался учитель. По свойствам
первобытной, но зато свежей, глубокой и оригинальной души Любка была склонна
не слушаться чужого метода, а изыскивать свои особенные странные приемы.
Так, например, она, как многие, впрочем, дети, раньше выучилась писать, чем
читать. Не она сама, кроткая и уступчивая по нат
распрогаевала:
Назвала его горьким пьяницей!..
- Горьким пьянице! - повторял князь вместе с ней последние слова и
уныло покачивал склоненной набок курчавой головой, и оба они старались
окончить песню так, чтобы едва уловимый трепет гитарных струи и голоса
постепенно стихали и чтобы нельзя было заметить, когда кончился звук и когда
настало молчание.
Зато с "Барсовой кожей", сочинением знаменитого грузинского поэта
Руставели, князь Нижерадзе окончательно провалился. Прелесть поэмы, конечно,
заключалась для него в том, как она звучала на родном языке, но едва только
он начинал нараспев читать свои гортанные, цокающие, харкающие фразы,-Любка
сначала долго тряслась от непреодолимого смеха, пока, наконец, не прыскала
на всю комнату н разражалась длинным хохотом. Тогда Нижерадзе со злостью
захлопывал томик обожаемого писателя и бранил Любку ишаком и верблюдом.
Впрочем, они скоро мирились.
Бывали случаи, что на Нижерадзе находили припадки козлиной проказливой
веселости. Он делал вид, что хочет обнять Любку, выкатывал на нее
преувеличенно страстные глаза и театральным изнывающим шепотом произносил:
- Душя мой! Лучший роза в саду Аллаха! Мед и молоко на устах твоих, а
дыхание твое лучше, чем аромат шашлыка. Дай мне испить блаженство нирваны из
кубка твоих уст, о ты, моя лучшая тифлисская чурчхела!
А она смеялась, сердилась, била его по рукам и угрожала пожаловаться
Лихонину.
- Вва! - разводил князь руками. - Что такое Лихонин? Лихонин-мой друг,
мой брат и кунак. Но разве он знает, что такое любофф? Разве вы, северные
люди, понимаете любофф? Это мы, грузины, созданы для любви. Смотри, Люба! Я
тебе покажу сейчас, что такое любоффф! - Он сжимал кулаки, выгибался телом
вперед и так зверски начинал вращать глазами, так скрежетал зубами и рычал
львиным голосом, что Любку, несмотря на то, что она знала, что это шутка,
охватывал детский страх, и она бросалась бежать в другую комнату.
Однако, надо сказать, что для этого парня, вообще очень невоздержанного
насчет легких случайных романов, существовали особенные твердые моральные
запреты, всосанные с молоком матери-грузинки, священные адаты относительно
жены друга. Да и, должно быть, он понимал, - а надо сказать, что эти
восточные человеки, несмотря на их кажущуюся наивность, а может быть, и
благодаря ей, обладают, когда захотят, тонким душевным чутьем, - понимал,
что, сделав хотя бы только на одну минуту Любку своей любовницей, он
навсегда лишится этого милого, тихого семейного вечернего уюта, к которому
он так привык. А он, который был на "ты" почти со всем университетом, тем не
менее чувствовал себя таким одиноким в чужом городе и до сих пор чуждой для
него стране!
Больше всего удовольствия доставляли эти занятия Соловьеву. Этот
большой, сильный и небрежный человек как-то невольно, незаметно для самого
себя, стал подчиняться тому скрытому, неуловимому, изящному обаянию
женственности, которое нередко таится под самой грубой оболочкой, в самой
жесткой, корявой среде. Властвовала ученица, слушался учитель. По свойствам
первобытной, но зато свежей, глубокой и оригинальной души Любка была склонна
не слушаться чужого метода, а изыскивать свои особенные странные приемы.
Так, например, она, как многие, впрочем, дети, раньше выучилась писать, чем
читать. Не она сама, кроткая и уступчивая по нат