Испания?" -
"Толстяк в фуражке. Вот он..." и так далее. С историей дело шло не лучше.
Лихонин не учитывал того, что она с ее детской душой, жаждущей вымысла,
легко освоилась бы с историческими событиями по разным смешным и
героически-трогательным анекдотам, а он, привыкший натаскивать к экзаменам и
репетировать гимназистов четвертого или пятого класса, морил ее именами и
годами. Кроме того, он был очень нетерпелив, несдержан, вспыльчив, скоро
утомлялся, и тайная, обыкновенно скрываемая, но все возраставшая ненависть к
этой девушке, так внезапно и нелепо перекосившей всю его жизнь, все чаще и
несправедливее срывалась во время этих уроков.
Гораздо большим успехом пользовался, как педагог, Нижерадзе. Его гитара
и мандолина всегда видели в столовой, прикрепленные лентами к гвоздям. Любку
более влекла гитара своими мягкими теплыми звуками, чем раздражающее
металлическое блеяние мандолины. Когда Нижерадзе приходил к ним в гости
(раза три или четыре в неделю, вечером), она сама снимала гитару со стены,
тщательно вытирала ее платком и передавала ему. Он, повозившись некоторое
время с настройкой, откашливался, клал ногу на ногу, небрежно отваливался на
спиику стула и начинал горловым, немного хриплым, но приятным и верным
тенорком:
Паридетльскай завукэ пацилуя Разыдалея ва начиной тишииее, Оя, пылакая
серадаца чаруя, Дасытупин валюбленной чяте-
За мига савиданья...
И при этом он делал вид, что млеет от собственного пения, зажмуривал
глаза, в страстных местах потрясал головою или во время пауз, оторвав правую
руку от струн, вдруг на секунду окаменевал и вонзался в глаза Любки томными,
влажными, бараньими глазами. Он знал бесконечное множество романсов, песенок
и старинных шутливых штучек. Больше всего нравились Любке всем известные
армянские куплеты про Карапета:
У Карапета есть буфет," На буфете есть конфет, На конфете есть портрет,
- Этот самый Карапет.
Куплетов этих (они да Кавказе называются "кин-тоури" - песня
разносчиков) князь знал беспредельно много, но нелепый припев был всегда
один и тот же;
Браво, браво, Катенька,
Катерин Петровна,
Не целуй меня в щека,
Целуй на затылкам.
Пел эти куплеты Нижерадзе всегда уменьшенным голосом, сохраняя на лице
выражение серьезного удивления к Карапету, а Любка смеялась до боли, до
слез, до нервных спазм. Однажды, увлеченная, она не удержалась и стала
вторить, и у них пение вышло очень согласное. Мало-помалу, когда постепенно
она перестала стесняться князя, они все чаще и чаще пели вместе. У Любки
оказалось очень мягкое и низкое, хотя и маленькое, контральто, на котором
совсем не оставила следов ее прошлая жизнь с простудами, питьем и
профессиональными излишествами. А главное-что уже было случайным курьезным
даром божиим-она обладала инстинктивною, прирожденною способностью очень
точно, красиво и всегда оригинально вести второй голос. Настало уже то
время, под конец их знакомства, когда не Любка князя, а, наоборот, князь ее
упрашивал спеть какую-нибудь из любимых народных песен, которых она знала
множество. И вот, положив локоть на стол и подперев по-бабьи голову ладонью,
она заводила под бережный, тщательный тихий аккомпанемент:
Ой, да надоели мне ночи, да наскучили, Со милым, со дружком, быть
разлученной! Ой, не сама ли я, баба, глупость сделала, Моего дружк
"Толстяк в фуражке. Вот он..." и так далее. С историей дело шло не лучше.
Лихонин не учитывал того, что она с ее детской душой, жаждущей вымысла,
легко освоилась бы с историческими событиями по разным смешным и
героически-трогательным анекдотам, а он, привыкший натаскивать к экзаменам и
репетировать гимназистов четвертого или пятого класса, морил ее именами и
годами. Кроме того, он был очень нетерпелив, несдержан, вспыльчив, скоро
утомлялся, и тайная, обыкновенно скрываемая, но все возраставшая ненависть к
этой девушке, так внезапно и нелепо перекосившей всю его жизнь, все чаще и
несправедливее срывалась во время этих уроков.
Гораздо большим успехом пользовался, как педагог, Нижерадзе. Его гитара
и мандолина всегда видели в столовой, прикрепленные лентами к гвоздям. Любку
более влекла гитара своими мягкими теплыми звуками, чем раздражающее
металлическое блеяние мандолины. Когда Нижерадзе приходил к ним в гости
(раза три или четыре в неделю, вечером), она сама снимала гитару со стены,
тщательно вытирала ее платком и передавала ему. Он, повозившись некоторое
время с настройкой, откашливался, клал ногу на ногу, небрежно отваливался на
спиику стула и начинал горловым, немного хриплым, но приятным и верным
тенорком:
Паридетльскай завукэ пацилуя Разыдалея ва начиной тишииее, Оя, пылакая
серадаца чаруя, Дасытупин валюбленной чяте-
За мига савиданья...
И при этом он делал вид, что млеет от собственного пения, зажмуривал
глаза, в страстных местах потрясал головою или во время пауз, оторвав правую
руку от струн, вдруг на секунду окаменевал и вонзался в глаза Любки томными,
влажными, бараньими глазами. Он знал бесконечное множество романсов, песенок
и старинных шутливых штучек. Больше всего нравились Любке всем известные
армянские куплеты про Карапета:
У Карапета есть буфет," На буфете есть конфет, На конфете есть портрет,
- Этот самый Карапет.
Куплетов этих (они да Кавказе называются "кин-тоури" - песня
разносчиков) князь знал беспредельно много, но нелепый припев был всегда
один и тот же;
Браво, браво, Катенька,
Катерин Петровна,
Не целуй меня в щека,
Целуй на затылкам.
Пел эти куплеты Нижерадзе всегда уменьшенным голосом, сохраняя на лице
выражение серьезного удивления к Карапету, а Любка смеялась до боли, до
слез, до нервных спазм. Однажды, увлеченная, она не удержалась и стала
вторить, и у них пение вышло очень согласное. Мало-помалу, когда постепенно
она перестала стесняться князя, они все чаще и чаще пели вместе. У Любки
оказалось очень мягкое и низкое, хотя и маленькое, контральто, на котором
совсем не оставила следов ее прошлая жизнь с простудами, питьем и
профессиональными излишествами. А главное-что уже было случайным курьезным
даром божиим-она обладала инстинктивною, прирожденною способностью очень
точно, красиво и всегда оригинально вести второй голос. Настало уже то
время, под конец их знакомства, когда не Любка князя, а, наоборот, князь ее
упрашивал спеть какую-нибудь из любимых народных песен, которых она знала
множество. И вот, положив локоть на стол и подперев по-бабьи голову ладонью,
она заводила под бережный, тщательный тихий аккомпанемент:
Ой, да надоели мне ночи, да наскучили, Со милым, со дружком, быть
разлученной! Ой, не сама ли я, баба, глупость сделала, Моего дружк