олтинник она купила
Лихонину мундштук для курения.
Несколько лет спустя Лихонин сам в душе сознавался с раскаянием и тихой
тоской, что этот период времени был самым тихим, мирным и уютным за -всю его
университетскую и адвокатскую жизнь. Эта неуклюжая, неловкая, может быть,
даже глупая Любка обладала какой-то инстинктивной домовитостью, какой-то
незаметной способностью создавать вокруг себя светлую, спокойную и легкую
тишину. Это именно она достигла того, что квартира Лихонина очень скоро
стала милым, тихим центром, где чувствовали себя как-то просто,
по-семейному, и отдыхали душою после тяжелых мытарств, нужды и голодания все
товарищи Лихонина, которым, как и большинству студентов того времени,
приходилось выдерживать ожесточенную борьбу с суровыми условиями жизни.
Вспоминал Лихонин с благодарной грустью об ее дружеской услужливости, об ее
скромной и внимательной молчаливости в эти вечера за самоваром, когда так
много говорилось, спарилось и мечталось.
С учением дело шло очень туго. Все эти самозванные развиватели, вместе
и порознь, говорили о том, что образование человеческого ума и воспитание
человеческой души должны исходить из индивидуальных мотивов, но на самом
деле они пичкали Любку именно тем, что им самим казалось нужным и
необходимым, и старались преодолеть с нею именно те научные препятствия,
которые без всякого ущерба можно было бы оставить в стороне.
Так, например, Лихонин ни за что не хотел примириться, обучая ее
арифметике, с ее странным, варварским, дикарским или, вернее, детским,
самобытным способом считать. Она считала исключительно единицами, двойками,
тройками и пятками. Так, например, двенадцать у нее были два раза по две
тройки, девятнадцать-три пятерки и две двойки, и надо сказать, что по своей
системе она с быстротою счетных костяшек оперировала почти до ста. Дальше
идти она не решалась, да, впрочем, ей и не было в этом практической
надобности. Тщетно Лихонин старался перевести ее на десятеричную систему. Из
этого ничего не получалось, кроме того, что он выходил из себя, кричал на
Любку, а она глядела на него молча, изумленными, широко открытыми и
виноватыми глазами, на которых ресницы от слез слипались длинными черными
стрелами. Так же, по капризному складу ума, она сравнительно легко начала
овладевать сложением и умножением, но вычитание и деление было для нее
непроницаемой стеной. Зато с удивительной быстротой, легкостью и остроумием
она умела решать всевозможные устные шутливые задачи-головоломки, да и сама
помнила их еще очень много из деревенского тысячелетнего обихода. К
географии она была совершенно тупа. Правда, она в сотни раз лучше, чем
Лихонин, умела на улице, в саду и в комнате ориентироваться по странам
света, - в ней сказывался древний мужицкий инстинкт,-но она упорно отвергала
сферичность земли и не признавала горизонта, а когда ей говорили, что земной
шар движется в пространстве, она только фыркала. Географические карты для
нее всегда были непонятной мазней в несколько красок, но отдельные фигуры
она запоминала точно и быстро. "Где Италия?"-спрашивал ее Лихонин. "Вот он,
сапог", - говорила Любка и торжествующе тыкала в Апеннинский полуостров.
"Швеция и Норвегия?"- "Это собака, которая прыгает с крыши".-"Балтийское
море?"- "Вдова стоит на коленях".-"Черное море?" - "Башмак". - "
Лихонину мундштук для курения.
Несколько лет спустя Лихонин сам в душе сознавался с раскаянием и тихой
тоской, что этот период времени был самым тихим, мирным и уютным за -всю его
университетскую и адвокатскую жизнь. Эта неуклюжая, неловкая, может быть,
даже глупая Любка обладала какой-то инстинктивной домовитостью, какой-то
незаметной способностью создавать вокруг себя светлую, спокойную и легкую
тишину. Это именно она достигла того, что квартира Лихонина очень скоро
стала милым, тихим центром, где чувствовали себя как-то просто,
по-семейному, и отдыхали душою после тяжелых мытарств, нужды и голодания все
товарищи Лихонина, которым, как и большинству студентов того времени,
приходилось выдерживать ожесточенную борьбу с суровыми условиями жизни.
Вспоминал Лихонин с благодарной грустью об ее дружеской услужливости, об ее
скромной и внимательной молчаливости в эти вечера за самоваром, когда так
много говорилось, спарилось и мечталось.
С учением дело шло очень туго. Все эти самозванные развиватели, вместе
и порознь, говорили о том, что образование человеческого ума и воспитание
человеческой души должны исходить из индивидуальных мотивов, но на самом
деле они пичкали Любку именно тем, что им самим казалось нужным и
необходимым, и старались преодолеть с нею именно те научные препятствия,
которые без всякого ущерба можно было бы оставить в стороне.
Так, например, Лихонин ни за что не хотел примириться, обучая ее
арифметике, с ее странным, варварским, дикарским или, вернее, детским,
самобытным способом считать. Она считала исключительно единицами, двойками,
тройками и пятками. Так, например, двенадцать у нее были два раза по две
тройки, девятнадцать-три пятерки и две двойки, и надо сказать, что по своей
системе она с быстротою счетных костяшек оперировала почти до ста. Дальше
идти она не решалась, да, впрочем, ей и не было в этом практической
надобности. Тщетно Лихонин старался перевести ее на десятеричную систему. Из
этого ничего не получалось, кроме того, что он выходил из себя, кричал на
Любку, а она глядела на него молча, изумленными, широко открытыми и
виноватыми глазами, на которых ресницы от слез слипались длинными черными
стрелами. Так же, по капризному складу ума, она сравнительно легко начала
овладевать сложением и умножением, но вычитание и деление было для нее
непроницаемой стеной. Зато с удивительной быстротой, легкостью и остроумием
она умела решать всевозможные устные шутливые задачи-головоломки, да и сама
помнила их еще очень много из деревенского тысячелетнего обихода. К
географии она была совершенно тупа. Правда, она в сотни раз лучше, чем
Лихонин, умела на улице, в саду и в комнате ориентироваться по странам
света, - в ней сказывался древний мужицкий инстинкт,-но она упорно отвергала
сферичность земли и не признавала горизонта, а когда ей говорили, что земной
шар движется в пространстве, она только фыркала. Географические карты для
нее всегда были непонятной мазней в несколько красок, но отдельные фигуры
она запоминала точно и быстро. "Где Италия?"-спрашивал ее Лихонин. "Вот он,
сапог", - говорила Любка и торжествующе тыкала в Апеннинский полуостров.
"Швеция и Норвегия?"- "Это собака, которая прыгает с крыши".-"Балтийское
море?"- "Вдова стоит на коленях".-"Черное море?" - "Башмак". - "