и насмешкой думал про себя:
"Каждый вечер я играю роль прекрасного Иосифа, но тот по крайней мере
хоть вырвался, оставив в руках у пылкой дамы свое нижнее белье, а когда же
я, наконец, освобожусь от своего ярма?"
И тайная вражда к Любке уже грызла его. Все чаще и чаще приходили ему в
голову разные коварные планы освобождения. И иные из них были настолько
нечестны, что через несколько часов или на другой день, вспоминая о них,
Лихонин внутренне корчился от стыда.
"Я падаю нравственно и умственно! - думал иногда он с ужасом. - Недаром
же я где-то читал или от кого-то слышал, что связь культурного человека с
малоинтеллигентной женщиной никогда не поднимет ее до уровня мужчины, а
наоборот, его пригнет и опустит до умственного и нравственного кругозора
женщины".
И через две недели она уже совсем перестала волновать его воображение.
Он уступал, как насилию, длительным ласкам, просьбам, а часто и жалости.
А между тем, отдохнувшая и почувствовавшая у себя под ногами живую,
настоящую почву, Любка стала хорошеть с необыкновенной быстротою, подобно
тому как внезапно развертывается после обильного и теплого дождя цветочный
бутон, еще вчера почти умиравший. Веснушки сбежали с ее нежного лица, и в
темных глазах исчезло недоумевающее, растерянное, точно у молодого галчонка,
выражение, и они посвежели и заблестели. Окрепло и налилось тело, покраснели
губы. Но Лихонин, видаясь ежедневно с Любкой, не замечал этого и не верил
тем комплиментам, которые ей расточали его приятели. "Дурацкие шутки, -
думал он, хмурясь, - Дразнятся мальчишки".
Хозяйкой Любка оказалась менее чем посредственной. Правда, она умела
сварить жирные щи, такие густые, что в них ложка стояла торчком, приготовить
огромные, неуклюжие, бесформенные котлеты и довольно быстро освоилась под
руководством Лихонина с великим искусством заваривания чая (в семьдесят пять
копеек фунт), но дальше этого она не шла, потому что, вероятно, каждому
искусству и для каждого человека есть свои крайние пределы, которых никак не
переступишь. Зато она очень любила мыть полы и исполняла это занятие так
часто и с таким усердием, что в квартире скоро завелась сырость и показались
мокрицы.
Соблазненный однажды газетной рекламой, Лихонин приобрел для нее в
рассрочку чулочно-вязальную машину. Искусство владеть этим инструментом,
сулившим, судя по объявлению, три рубля в день чистого заработка его
владельцу, оказалось настолько нехитрым, что Лихонин, Соловьев и Нижерадзе
легко овладели им в несколько часов, а Лихонин даже ухитрился связать целый
чулок необыкновенной прочности и таких размеров, что он оказался бы велик
даже для ног Минина и Пожарского, что в Москве, на Красной площади. Одна
только Любка никак не могла постигнуть это ремесло. При каждой ошибке или
путанице ей приходилось обращаться к содействию мужчин. Но зато делать
искусственные цветы она научилась довольно быстро и вопреки мнению
Симановского делала их очень изящно и с большим вкусом, так что через месяц
шляпные и специальные магазины стали покупать у нее работу. И что самое
удивительное, она взяла всего два урока у специалистки, а остальному
научилась по самоучителю, руководясь только приложенными к нему рисунками.
Она не ухитрялась выработать цветов более чем на рубль в неделю, но и эти
деньги были се гордостью, и на первый же вырученный п
"Каждый вечер я играю роль прекрасного Иосифа, но тот по крайней мере
хоть вырвался, оставив в руках у пылкой дамы свое нижнее белье, а когда же
я, наконец, освобожусь от своего ярма?"
И тайная вражда к Любке уже грызла его. Все чаще и чаще приходили ему в
голову разные коварные планы освобождения. И иные из них были настолько
нечестны, что через несколько часов или на другой день, вспоминая о них,
Лихонин внутренне корчился от стыда.
"Я падаю нравственно и умственно! - думал иногда он с ужасом. - Недаром
же я где-то читал или от кого-то слышал, что связь культурного человека с
малоинтеллигентной женщиной никогда не поднимет ее до уровня мужчины, а
наоборот, его пригнет и опустит до умственного и нравственного кругозора
женщины".
И через две недели она уже совсем перестала волновать его воображение.
Он уступал, как насилию, длительным ласкам, просьбам, а часто и жалости.
А между тем, отдохнувшая и почувствовавшая у себя под ногами живую,
настоящую почву, Любка стала хорошеть с необыкновенной быстротою, подобно
тому как внезапно развертывается после обильного и теплого дождя цветочный
бутон, еще вчера почти умиравший. Веснушки сбежали с ее нежного лица, и в
темных глазах исчезло недоумевающее, растерянное, точно у молодого галчонка,
выражение, и они посвежели и заблестели. Окрепло и налилось тело, покраснели
губы. Но Лихонин, видаясь ежедневно с Любкой, не замечал этого и не верил
тем комплиментам, которые ей расточали его приятели. "Дурацкие шутки, -
думал он, хмурясь, - Дразнятся мальчишки".
Хозяйкой Любка оказалась менее чем посредственной. Правда, она умела
сварить жирные щи, такие густые, что в них ложка стояла торчком, приготовить
огромные, неуклюжие, бесформенные котлеты и довольно быстро освоилась под
руководством Лихонина с великим искусством заваривания чая (в семьдесят пять
копеек фунт), но дальше этого она не шла, потому что, вероятно, каждому
искусству и для каждого человека есть свои крайние пределы, которых никак не
переступишь. Зато она очень любила мыть полы и исполняла это занятие так
часто и с таким усердием, что в квартире скоро завелась сырость и показались
мокрицы.
Соблазненный однажды газетной рекламой, Лихонин приобрел для нее в
рассрочку чулочно-вязальную машину. Искусство владеть этим инструментом,
сулившим, судя по объявлению, три рубля в день чистого заработка его
владельцу, оказалось настолько нехитрым, что Лихонин, Соловьев и Нижерадзе
легко овладели им в несколько часов, а Лихонин даже ухитрился связать целый
чулок необыкновенной прочности и таких размеров, что он оказался бы велик
даже для ног Минина и Пожарского, что в Москве, на Красной площади. Одна
только Любка никак не могла постигнуть это ремесло. При каждой ошибке или
путанице ей приходилось обращаться к содействию мужчин. Но зато делать
искусственные цветы она научилась довольно быстро и вопреки мнению
Симановского делала их очень изящно и с большим вкусом, так что через месяц
шляпные и специальные магазины стали покупать у нее работу. И что самое
удивительное, она взяла всего два урока у специалистки, а остальному
научилась по самоучителю, руководясь только приложенными к нему рисунками.
Она не ухитрялась выработать цветов более чем на рубль в неделю, но и эти
деньги были се гордостью, и на первый же вырученный п