ыд и не обратились в привычку, поглотив и потушив раскаяние.
XTI
Надо отдать справедливость Лихонину: он сделал все, чтобы устроить
Любке спокойное и безбедное существование. Так как он знал, что им все равно
придется оставить их мансарду, этот скворечник, возвышавшийся над всем
городом, оставить не так из-за тесноты и неудобства, как из-за характера
старухи Александры, которая с каждым днем становилась все лютее, придирчивее
и бранчивее, то он решился снять на краю города, на Борщаговке, маленькую
квартиренку, состоявшую из двух комнат и кухни. Квартира попалась ему
недорогая, за девять рублей в месяц, без дров. Правда, Лихонину приходилось
бегать оттуда очень далеко по его урокам, но он твердо полагался на свою
выносливость и здоровье и часто говаривал:
- У меня ноги свои. Жалеть их нечего. И правда, ходить пешком он был
великий мастер. Однажды, ради шутки, положив себе в жилетный карман шагомер,
он к вечеру насчитал двадцать верст, что, принимая во внимание
необыкновенную длину его ног, равнялось верстам двадцати пяти., А бегать ему
надо было довольно-таки много, потому что хлопоты по Любкиному паспорту и
обзаведение кое-какою домашнею рухлядью съели весь его случайный карточный
выигрыш. Он пробовал было опять приняться за игру, сначала по маленькой, но
вскоре убедился, что теперь его карточная звезда вступила в полосу рокового
невезения.
Ни для кого из его товарищей уже, конечно, не был тайной настоящий
характер его отношений к Любке, но он еще продолжал в их присутствии
разыгрывать с девушкой комедию дружеских и братских отношений. Почему-то он
не мог или не хотел сознать того, что было бы гораздо умнее и выгоднее для
него не лгать, не фальшивить и не притворяться. Или, может быть, он хотя и
знал это, но не умел перевести установившегося тона? А в интимных отношениях
он неизбежно играл второстепенную, пассивную роль. Инициатива, в виде
нежности, ласки, всегда исходила от Любки (она так и осталась Любкой, и
Лихонин как-то совсем позабыл о том, что в паспорте сам же прочитал ее
настоящее имя - Ирина). Она, еще так недавно отдававшая безучастно или,
наоборот, с имитацией знойной страсти свое тело десяткам людей в день,
сотням в месяц, привязалась к Лихонину всем своим женским существом, любящим
и ревнивым, приросла к нему телом, чувством, мыслями. Ей был смешон и
занимателен князь, близок душевно и интересно-забавен размашистый Соловьев,
к подавляющей авторитетности Симановского она чувствовала суеверный ужас, но
Лихонин был для нее одновременно и властелином, и божеством, и, что всего
ужаснее, ее собственностью, и ее телесной радостью.
Давно наблюдено, что изжившийся, затасканный мужчина, изгрызенный и
изжеванный челюстями любовных страстей, никогда уже не полюбит крепкой и
единой любовью, одновременно самоотверженной, чистой и страстной. А для
женщины в этом отношении нет ни заветов, ни пределов. Это наблюдение в
особенности подтверждалось на Любке. Она с наслаждением готова была
пресмыкаться перед Лихониным, служить ему как раба, но в то же время хотела,
чтобы он принадлежал ей больше, чем стол, чем собачка, чем ночная кофта. И
он оказывался всегда неустойчивым, всегда падающим под натиском этой
внезапной любви, которая из скромного ручейка так быстро превратилась в реку
и вышла из берегов. И нередко он с горечью
XTI
Надо отдать справедливость Лихонину: он сделал все, чтобы устроить
Любке спокойное и безбедное существование. Так как он знал, что им все равно
придется оставить их мансарду, этот скворечник, возвышавшийся над всем
городом, оставить не так из-за тесноты и неудобства, как из-за характера
старухи Александры, которая с каждым днем становилась все лютее, придирчивее
и бранчивее, то он решился снять на краю города, на Борщаговке, маленькую
квартиренку, состоявшую из двух комнат и кухни. Квартира попалась ему
недорогая, за девять рублей в месяц, без дров. Правда, Лихонину приходилось
бегать оттуда очень далеко по его урокам, но он твердо полагался на свою
выносливость и здоровье и часто говаривал:
- У меня ноги свои. Жалеть их нечего. И правда, ходить пешком он был
великий мастер. Однажды, ради шутки, положив себе в жилетный карман шагомер,
он к вечеру насчитал двадцать верст, что, принимая во внимание
необыкновенную длину его ног, равнялось верстам двадцати пяти., А бегать ему
надо было довольно-таки много, потому что хлопоты по Любкиному паспорту и
обзаведение кое-какою домашнею рухлядью съели весь его случайный карточный
выигрыш. Он пробовал было опять приняться за игру, сначала по маленькой, но
вскоре убедился, что теперь его карточная звезда вступила в полосу рокового
невезения.
Ни для кого из его товарищей уже, конечно, не был тайной настоящий
характер его отношений к Любке, но он еще продолжал в их присутствии
разыгрывать с девушкой комедию дружеских и братских отношений. Почему-то он
не мог или не хотел сознать того, что было бы гораздо умнее и выгоднее для
него не лгать, не фальшивить и не притворяться. Или, может быть, он хотя и
знал это, но не умел перевести установившегося тона? А в интимных отношениях
он неизбежно играл второстепенную, пассивную роль. Инициатива, в виде
нежности, ласки, всегда исходила от Любки (она так и осталась Любкой, и
Лихонин как-то совсем позабыл о том, что в паспорте сам же прочитал ее
настоящее имя - Ирина). Она, еще так недавно отдававшая безучастно или,
наоборот, с имитацией знойной страсти свое тело десяткам людей в день,
сотням в месяц, привязалась к Лихонину всем своим женским существом, любящим
и ревнивым, приросла к нему телом, чувством, мыслями. Ей был смешон и
занимателен князь, близок душевно и интересно-забавен размашистый Соловьев,
к подавляющей авторитетности Симановского она чувствовала суеверный ужас, но
Лихонин был для нее одновременно и властелином, и божеством, и, что всего
ужаснее, ее собственностью, и ее телесной радостью.
Давно наблюдено, что изжившийся, затасканный мужчина, изгрызенный и
изжеванный челюстями любовных страстей, никогда уже не полюбит крепкой и
единой любовью, одновременно самоотверженной, чистой и страстной. А для
женщины в этом отношении нет ни заветов, ни пределов. Это наблюдение в
особенности подтверждалось на Любке. Она с наслаждением готова была
пресмыкаться перед Лихониным, служить ему как раба, но в то же время хотела,
чтобы он принадлежал ей больше, чем стол, чем собачка, чем ночная кофта. И
он оказывался всегда неустойчивым, всегда падающим под натиском этой
внезапной любви, которая из скромного ручейка так быстро превратилась в реку
и вышла из берегов. И нередко он с горечью