щий
знакомый поручил мне передать вам его небольшой должок.
- Хм! Знакомый? - спросил Кербеш, широко раскрывая свои прекрасные
лазурные глаза.-Это кто же такой?
- Бар... Барбарисов.
- А, Барбарисов? Так, так, так! Помню, помню!
- Так вот, не угодно ли вам принять эти десять рублей?
Кербеш покачал головой, но бумажку не взял.
- Ну и свинья же этот ваш... то есть наш Барбарисов. Он мне должен
вовсе не десять рублей, а четвертную. Подлец этакий! Двадцать пять рублей,
да еще там мелочь какая-то. Ну, мелочь я ему, конечно, не считаю. Бог с ним!
Это, видите ли, бильярдный долг. Я должен сказать, что он, негодяй, играет
нечисто... Итак, молодой человек, гоните еще пятнадцать.
- Ну, и жох же вы, господин околоточный! - сказал Лихонин, доставая
деньги,
- Помилуйте! - совсем уж добродушно возразил Кербеш. - Жена, дети...
Жалованье наше, вы сами знаете, какое... Получайте, молодой человек,
паспортишко. Распишитесь в принятии. Желаю...
Странное дело! Сознание того, что паспорт, наконец, у него в кармане,
почему-то вдруг успокоило и опять взбодрило и приподняло нервы Лихонина.
"Что же! - думал он, быстро идя по улице, - самое начало положено,
самое трудное сделано. Держись крепко теперь, Лихонин, и не падай духом! То,
что ты сделал,-прекрасно и возвышенно. Пусть я буду даже жертвой этого
поступка - все равно" Стыдно, делая хорошее дело, сейчас же ждать за него
награды. Я не цирковая собачка, и не дрессированный верблюд, и не первая
ученица института благородных девиц. Напрасно только я вчера разболтался с
этими носителями просвещения. Вышло глупо, бестактно и во всяком случае
преждевременно. Но все поправимо в жизни. Перетерпишь самое тяжелое, самое
позорное, а пройдет время, вспомнишь о нем, как о пустяках..."
К его удивлению, Любка не особенно удивилась и совсем не обрадовалась,
когда он торжественно показал ей паспорт. Она была только рада опять увидеть
Лихонина. Кажется, эта первобытная, наивная душа успела уже прилепиться к
своему покровителю. Она кинулась было к нему на шею, но он остановил ее и
тихо, почти на ухо спросил:
- Люба, скажи мне... не бойся говорить правду, что бы ни было... Мне
сейчас там, в доме, сказали. что будто ты больна одной болезнью... знаешь,
такой, которая называется дурной болезнью. Если ты мне хоть сколько-нибудь
веришь, скажи, голубчик, скажи, так это или нет?
Она покраснела, закрыла лицо руками, упала на диван и расплакалась.
- Миленький мой! Василь Василич! Васенька! Ей-богу! Вот, ей-богу,
никогда ничего подобного! Я всегда была такая осторожная. Я. ужасно этого
боялась. Я вас так люблю! Я вам непременно бы сказала. - Она поймала
его руки, прижала их к своему мокрому лицу и продолжала уверять его со
смешной и трогательной искренностью несправедливо обвиняемого ребенка,
И он тотчас же в душе поверил ей.
- Я тебе верю, дитя мое, - сказал он тихо, поглаживая ее волосы. - Не
волнуйся, не плачь. Только не будем опять поддаваться нашим слабостям. Ну,
случилось - пусть случилось, и больше не повторим этого.
- Как хотите, - лепетала девушка, целуя то его руки, то сукно его
сюртука. - Если я вам так не нравлюсь, то, конечно, как хотите.
Однако и в этот же вечер соблазн опять повторился и до тех пор
повторялся, пока моменты грехопадения перестали возбуждать в Лихонине жгучий
ст
знакомый поручил мне передать вам его небольшой должок.
- Хм! Знакомый? - спросил Кербеш, широко раскрывая свои прекрасные
лазурные глаза.-Это кто же такой?
- Бар... Барбарисов.
- А, Барбарисов? Так, так, так! Помню, помню!
- Так вот, не угодно ли вам принять эти десять рублей?
Кербеш покачал головой, но бумажку не взял.
- Ну и свинья же этот ваш... то есть наш Барбарисов. Он мне должен
вовсе не десять рублей, а четвертную. Подлец этакий! Двадцать пять рублей,
да еще там мелочь какая-то. Ну, мелочь я ему, конечно, не считаю. Бог с ним!
Это, видите ли, бильярдный долг. Я должен сказать, что он, негодяй, играет
нечисто... Итак, молодой человек, гоните еще пятнадцать.
- Ну, и жох же вы, господин околоточный! - сказал Лихонин, доставая
деньги,
- Помилуйте! - совсем уж добродушно возразил Кербеш. - Жена, дети...
Жалованье наше, вы сами знаете, какое... Получайте, молодой человек,
паспортишко. Распишитесь в принятии. Желаю...
Странное дело! Сознание того, что паспорт, наконец, у него в кармане,
почему-то вдруг успокоило и опять взбодрило и приподняло нервы Лихонина.
"Что же! - думал он, быстро идя по улице, - самое начало положено,
самое трудное сделано. Держись крепко теперь, Лихонин, и не падай духом! То,
что ты сделал,-прекрасно и возвышенно. Пусть я буду даже жертвой этого
поступка - все равно" Стыдно, делая хорошее дело, сейчас же ждать за него
награды. Я не цирковая собачка, и не дрессированный верблюд, и не первая
ученица института благородных девиц. Напрасно только я вчера разболтался с
этими носителями просвещения. Вышло глупо, бестактно и во всяком случае
преждевременно. Но все поправимо в жизни. Перетерпишь самое тяжелое, самое
позорное, а пройдет время, вспомнишь о нем, как о пустяках..."
К его удивлению, Любка не особенно удивилась и совсем не обрадовалась,
когда он торжественно показал ей паспорт. Она была только рада опять увидеть
Лихонина. Кажется, эта первобытная, наивная душа успела уже прилепиться к
своему покровителю. Она кинулась было к нему на шею, но он остановил ее и
тихо, почти на ухо спросил:
- Люба, скажи мне... не бойся говорить правду, что бы ни было... Мне
сейчас там, в доме, сказали. что будто ты больна одной болезнью... знаешь,
такой, которая называется дурной болезнью. Если ты мне хоть сколько-нибудь
веришь, скажи, голубчик, скажи, так это или нет?
Она покраснела, закрыла лицо руками, упала на диван и расплакалась.
- Миленький мой! Василь Василич! Васенька! Ей-богу! Вот, ей-богу,
никогда ничего подобного! Я всегда была такая осторожная. Я. ужасно этого
боялась. Я вас так люблю! Я вам непременно бы сказала. - Она поймала
его руки, прижала их к своему мокрому лицу и продолжала уверять его со
смешной и трогательной искренностью несправедливо обвиняемого ребенка,
И он тотчас же в душе поверил ей.
- Я тебе верю, дитя мое, - сказал он тихо, поглаживая ее волосы. - Не
волнуйся, не плачь. Только не будем опять поддаваться нашим слабостям. Ну,
случилось - пусть случилось, и больше не повторим этого.
- Как хотите, - лепетала девушка, целуя то его руки, то сукно его
сюртука. - Если я вам так не нравлюсь, то, конечно, как хотите.
Однако и в этот же вечер соблазн опять повторился и до тех пор
повторялся, пока моменты грехопадения перестали возбуждать в Лихонине жгучий
ст