тебе. Именно
только ты и способен на такой настоящий русский героизм, выраженный просто,
скромно, без лишних слов.
- Оставь... Ну какой героизм, - поморщился Лихонин,
- И правда,-подтвердил Нижерадзе.-Ты все меня упрекаешь, что я много
болтаю, а сам какую чепуху развел.
- Все равно!-возразил Соловьев.-Может быть, и витиевато, но все равно!
Как староста нашей чердачной коммуны, объявляю Любу равноправным и почетным
членом!
Он поднялся, широко простер руку и патетически произнес:
И в дом наш смело и свободно хозяйкой милою войди!
Лихонин ярко вспомнил, что ту же самую фразу, но по-актерски сказал
сегодня на рассвете, и даже зажмурился от стыда.
- Будет балаганить. Пойдемте, господа. Одевайся, Люба.
XIV
До ресторана "Воробьи" было недалеко, шагов двести. По дороге Любка
незаметно взяла Лихонина за рукав и потянула к себе. Таким образом они
опоздали на несколько шагов от шедших впереди Соловьева и Нижерадзе.
- Так это вы серьезно, Василь Василич, миленький мой?-спросила она,
заглядывая снизу вверх на него своими ласковыми темными глазами.-Вы не
шутите надо мной?
- Какие тут шутки, Любочка! Я был бы самым низким человеком, если бы
позволял себе такие шутки. Повторяю, что я тебе более чем друг, я тебе брат,
товарищ. И не будем об этом больше говорить. А то, что случилось сегодня
поутру, это уж, будь покойна, не повторится. И сегодня же я найму тебе
отдельную комнату.
Любка вздохнула. Не то, чтобы ее обижало целомудренное решение
Лихонина, которому, по правде сказать, она плохо верила, но как-то ее узкий,
темный ум не мог даже теоретически представить себе иного отношения мужчины
к женщине, кроме чувственного. Кроме того, сказывалось давнишнее крепко
усвоенное в доме Анны Марковны, в виде хвастливого соперничества, а теперь
глухое, но искреннее и сердитое недовольство предпочтенной или отвергнутой
самки. И Лихонину она почему-то довольно плохо верила, улавливая
бессознательно много наигранного, не совсем искреннего в его словах. Вот
Соловьев - тот хотя и говорил непонятно, как и прочее большинство знакомых
ей студентов, когда они шутили между собой или с девицами в общем зале
(отдельно, в комнате, все без исключения мужчины, все, как один, говорили и
делали одно и то же), однако Соловьеву она поверила бы скорее и охотнее.
Какая-то простота светилась из его широко расставленных, веселых, искристых
серых глаз.
Лихонина в "Воробьях" уважали за солидность, добрый нрав и денежную
аккуратность. Поэтому ему сейчас же отвели маленький отдельный кабинетик -
честь, которой могли похвастаться очень немногие студенты. В этой комнате
целый день горел газ, потому что свет проникал только из узенького низа
обрезанного потолком окна, из которого можно было видеть только сапоги,
ботинки, зонтики и тросточки людей, проходивших по тротуару.
Пришлось присоединить к компании еще одного студента, Симановского, с
которым столкнулись у вешалки. "Что это, точно он напоказ меня водит,-
подумала Любка, - похоже, что он хвастается перед ними". И, улучив свободную
минуту, она шепнула нагнувшемуся над ней Лихонину:
- Миленький, зачем же так много народу? Я ведь такая стеснительная.
Совсем не умею компанию поддержать.
- Ничего, ничего, дорогая Любочка, - быстро прошептал Лихонин,
задерживаясь в дверях кабинета
только ты и способен на такой настоящий русский героизм, выраженный просто,
скромно, без лишних слов.
- Оставь... Ну какой героизм, - поморщился Лихонин,
- И правда,-подтвердил Нижерадзе.-Ты все меня упрекаешь, что я много
болтаю, а сам какую чепуху развел.
- Все равно!-возразил Соловьев.-Может быть, и витиевато, но все равно!
Как староста нашей чердачной коммуны, объявляю Любу равноправным и почетным
членом!
Он поднялся, широко простер руку и патетически произнес:
И в дом наш смело и свободно хозяйкой милою войди!
Лихонин ярко вспомнил, что ту же самую фразу, но по-актерски сказал
сегодня на рассвете, и даже зажмурился от стыда.
- Будет балаганить. Пойдемте, господа. Одевайся, Люба.
XIV
До ресторана "Воробьи" было недалеко, шагов двести. По дороге Любка
незаметно взяла Лихонина за рукав и потянула к себе. Таким образом они
опоздали на несколько шагов от шедших впереди Соловьева и Нижерадзе.
- Так это вы серьезно, Василь Василич, миленький мой?-спросила она,
заглядывая снизу вверх на него своими ласковыми темными глазами.-Вы не
шутите надо мной?
- Какие тут шутки, Любочка! Я был бы самым низким человеком, если бы
позволял себе такие шутки. Повторяю, что я тебе более чем друг, я тебе брат,
товарищ. И не будем об этом больше говорить. А то, что случилось сегодня
поутру, это уж, будь покойна, не повторится. И сегодня же я найму тебе
отдельную комнату.
Любка вздохнула. Не то, чтобы ее обижало целомудренное решение
Лихонина, которому, по правде сказать, она плохо верила, но как-то ее узкий,
темный ум не мог даже теоретически представить себе иного отношения мужчины
к женщине, кроме чувственного. Кроме того, сказывалось давнишнее крепко
усвоенное в доме Анны Марковны, в виде хвастливого соперничества, а теперь
глухое, но искреннее и сердитое недовольство предпочтенной или отвергнутой
самки. И Лихонину она почему-то довольно плохо верила, улавливая
бессознательно много наигранного, не совсем искреннего в его словах. Вот
Соловьев - тот хотя и говорил непонятно, как и прочее большинство знакомых
ей студентов, когда они шутили между собой или с девицами в общем зале
(отдельно, в комнате, все без исключения мужчины, все, как один, говорили и
делали одно и то же), однако Соловьеву она поверила бы скорее и охотнее.
Какая-то простота светилась из его широко расставленных, веселых, искристых
серых глаз.
Лихонина в "Воробьях" уважали за солидность, добрый нрав и денежную
аккуратность. Поэтому ему сейчас же отвели маленький отдельный кабинетик -
честь, которой могли похвастаться очень немногие студенты. В этой комнате
целый день горел газ, потому что свет проникал только из узенького низа
обрезанного потолком окна, из которого можно было видеть только сапоги,
ботинки, зонтики и тросточки людей, проходивших по тротуару.
Пришлось присоединить к компании еще одного студента, Симановского, с
которым столкнулись у вешалки. "Что это, точно он напоказ меня водит,-
подумала Любка, - похоже, что он хвастается перед ними". И, улучив свободную
минуту, она шепнула нагнувшемуся над ней Лихонину:
- Миленький, зачем же так много народу? Я ведь такая стеснительная.
Совсем не умею компанию поддержать.
- Ничего, ничего, дорогая Любочка, - быстро прошептал Лихонин,
задерживаясь в дверях кабинета