грал, и перед его глазами закружились белые, голубые и розовые
платьица, короткие юбочки, из-под которых быстро мелькали белые кружевные
панталончики, русые и черные головки в шапочках из папиросной бумаги.
Играя, он машинально прислушивался к равномерному шарканью множества ног
под такт его музыки, как вдруг необычайное волнение, пробежавшее по всей
зале, заставило его повернуть голову ко входным дверям.
Не переставая играть, он увидел, как в залу вошел пожилой господин, к
которому, точно по волшебству, приковались глаза всех присутствующих.
Вошедший был немного выше среднего роста и довольно широк в кости, но не
полн. Держался он с такой изящной, неуловимо небрежной и в то же время
величавой простотой, которая свойственна только людям большого света. Сразу
было видно, что этот человек привык чувствовать себя одинаково свободно и в
маленькой гостиной, и перед тысячной толпой, и в залах королевских дворцов.
Всего замечательнее было его лицо - одно из тех лиц, которые
запечатлеваются в памяти на всю жизнь с первого взгляда: большой
четырехугольный лоб был изборожден суровыми, почти гневными морщинами;
глаза, глубоко сидевшие в орбитах, с повисшими над ними складками верхних
век, смотрели тяжело, утомленно и недовольно, узкие бритые губы были
энергично и крепко сжаты, указывая на железную волю в характере незнакомца,
а нижняя челюсть, сильно выдвинувшаяся вперед и твердо обрисованная,
придавала физиономии отпечаток властности и упорства. Общее впечатление
довершала длинная грива густых, небрежно заброшенных назад волос, делавшая
эту характерную гордую голову похожей на львиную...
Юрий Азагаров решил в уме, что новоприбывший гость, должно быть, очень
важный господин, потому что даже чопорные пожилые дамы встретили его
почтительными улыбками, когда он вошел в залу, сопровождаемый сияющим
Аркадием Николаевичем. Сделав несколько общих поклонов, незнакомец быстро
прошел вместе с Рудневым в кабинет, но Юрий слышал, как он говорил на ходу
о чем-то просившему его хозяину:
- Пожалуйста, добрейший мой Аркадий Николаевич, не просите. Вы знаете, как
мне больно вас огорчать отказом...
- Ну хоть что-нибудь, Антон Григорьевич. И для меня и для детей это будет
навсегда историческим событием, - продолжал просить хозяин.
В это время Юрия попросили играть вальс, и он не услышал, что ответил тот,
кого называли Антоном Григорьевичем. Он играл поочередно вальсы, польки и
кадрили, но из его головы не выходило царственное лицо необыкновенного
гостя. И тем более он был изумлен, почти испуган, когда почувствовал на
себе чей-то взгляд, и, обернувшись вправо, он увидел, что Антон Григорьевич
смотрит на него со скучающим и нетерпеливым видом и слушает, что ему
говорит на ухо Руднев.
Юрий понял, что разговор идет о нем, и отвернулся от них в смущении,
близком к непонятному страху. Но тотчас же, в тот же самый момент, как ему
казалось потом, когда он уже взрослым проверял свои тогдашние ощущения, над
его ухом раздался равнодушно повелительный голос Антона Григорьевича:
- Сыграйте, пожалуйста, еще раз рапсодию ‘ 2.
Он заиграл, сначала робко, неуверенно, гораздо хуже, чем он играл в первый
раз, но понемногу к нему вернулись смелость и вдохновение. Присутствие
того, властного и необыкновенного человека почему-то вдруг наполнило его
душу артистическим волнением и придало его пальцам исключительную гибкость
и послушность. Он сам чувствовал, что никогда еще не играл в своей жизни
так хорошо, как в этот раз, и,
платьица, короткие юбочки, из-под которых быстро мелькали белые кружевные
панталончики, русые и черные головки в шапочках из папиросной бумаги.
Играя, он машинально прислушивался к равномерному шарканью множества ног
под такт его музыки, как вдруг необычайное волнение, пробежавшее по всей
зале, заставило его повернуть голову ко входным дверям.
Не переставая играть, он увидел, как в залу вошел пожилой господин, к
которому, точно по волшебству, приковались глаза всех присутствующих.
Вошедший был немного выше среднего роста и довольно широк в кости, но не
полн. Держался он с такой изящной, неуловимо небрежной и в то же время
величавой простотой, которая свойственна только людям большого света. Сразу
было видно, что этот человек привык чувствовать себя одинаково свободно и в
маленькой гостиной, и перед тысячной толпой, и в залах королевских дворцов.
Всего замечательнее было его лицо - одно из тех лиц, которые
запечатлеваются в памяти на всю жизнь с первого взгляда: большой
четырехугольный лоб был изборожден суровыми, почти гневными морщинами;
глаза, глубоко сидевшие в орбитах, с повисшими над ними складками верхних
век, смотрели тяжело, утомленно и недовольно, узкие бритые губы были
энергично и крепко сжаты, указывая на железную волю в характере незнакомца,
а нижняя челюсть, сильно выдвинувшаяся вперед и твердо обрисованная,
придавала физиономии отпечаток властности и упорства. Общее впечатление
довершала длинная грива густых, небрежно заброшенных назад волос, делавшая
эту характерную гордую голову похожей на львиную...
Юрий Азагаров решил в уме, что новоприбывший гость, должно быть, очень
важный господин, потому что даже чопорные пожилые дамы встретили его
почтительными улыбками, когда он вошел в залу, сопровождаемый сияющим
Аркадием Николаевичем. Сделав несколько общих поклонов, незнакомец быстро
прошел вместе с Рудневым в кабинет, но Юрий слышал, как он говорил на ходу
о чем-то просившему его хозяину:
- Пожалуйста, добрейший мой Аркадий Николаевич, не просите. Вы знаете, как
мне больно вас огорчать отказом...
- Ну хоть что-нибудь, Антон Григорьевич. И для меня и для детей это будет
навсегда историческим событием, - продолжал просить хозяин.
В это время Юрия попросили играть вальс, и он не услышал, что ответил тот,
кого называли Антоном Григорьевичем. Он играл поочередно вальсы, польки и
кадрили, но из его головы не выходило царственное лицо необыкновенного
гостя. И тем более он был изумлен, почти испуган, когда почувствовал на
себе чей-то взгляд, и, обернувшись вправо, он увидел, что Антон Григорьевич
смотрит на него со скучающим и нетерпеливым видом и слушает, что ему
говорит на ухо Руднев.
Юрий понял, что разговор идет о нем, и отвернулся от них в смущении,
близком к непонятному страху. Но тотчас же, в тот же самый момент, как ему
казалось потом, когда он уже взрослым проверял свои тогдашние ощущения, над
его ухом раздался равнодушно повелительный голос Антона Григорьевича:
- Сыграйте, пожалуйста, еще раз рапсодию ‘ 2.
Он заиграл, сначала робко, неуверенно, гораздо хуже, чем он играл в первый
раз, но понемногу к нему вернулись смелость и вдохновение. Присутствие
того, властного и необыкновенного человека почему-то вдруг наполнило его
душу артистическим волнением и придало его пальцам исключительную гибкость
и послушность. Он сам чувствовал, что никогда еще не играл в своей жизни
так хорошо, как в этот раз, и,