ею
честь лепортовать... В Нижнеломовском развеселом полке все обстоит
благополучно. По списку солдатов целая тыща. Сто человек в лазарете
валяется, сто по кабакам шатается, да сто в бегах обретается. Пятьдесят под
забором лежат, пятьдесят под арестом сидят, а пятьдесят пьяные - на ногах
не стоят... Двести по миру пошли побираться, а другие и совсем никуда не
годятся. Не стрижены, не бриты, морды у них не умыты, под глазами синяки
подбиты. Целый год ничего не ели, не пили, а только все по девкам ходили.
Нет нашего полка на свете веселее!" - "Молодцы, ребята, спасибо, красавцы!"
- "Ради стараться, вассс..." - "Претензий не имеете?" - "Никак нет,
вассс..." - "Хлеба много едите?" - "Точно так, вассс... очинно много: как
едим, так за ушами трещить, а съедим, так в брюхе пишшить". - "Молодцы,
братцы. Так и надоть. Пой песни, хоть тресни, гляди орлом, а есть не проси.
Выдать каждому солдатику по манерке водки, да по фунту табаку, да деньгами
полтинник". - "Покорнейше благодарим, вассс..."
А тут с час полковой вперед выезжает. "По цирмуриальному маршу, поротно, на
двухвзводную дистанцию... Первая рота шагом!" Музыка. Ty-py-p ум ту-рум...
Идут- ать, два! ать, два... Левой!.. Левой!.. Вдруг: "Сто-ой! На-за-ад!
Отстави-ить!" - Что т-такое за история? - "Это у вас какая рота,
полковник?" - "Восьмая нарезная, вассс..." - "А это что за морда кривая
стоит в строю?" - "Рядовой Твердохлеб, вассс..." - "Прогнать со смотра и
всыпать пятьдесят..."
Солдаты хохочут, и всех громче рядовой Твердохлеб, которого со всех сторон
толкают под бока локтями. Дальше обыкновенно следует рассказ о том, как
после смотра генерал Замошников обедает у полкового командира.
- "Вам борщу или супу, вассс?.." - "Мне бы того и другого... поболе..." -
"А водочки, вассс?" - "Гм... можно и водочки... стаканчик". Затем идет
изысканный разговор с полковничьей дочкой: "Барышня, угостите
поцелуйчиком". - "Ах, что вы-с... нешто это можно при папашах?.. Они
увидають..." - "Нельзя, значит?" - "Аххх... никак невозможно". - "В таком
разе предпожалуйте ручку". - "Ручку извольте..."
Но Замошников не успевает докончить "приставленья". Внезапно растворяется
дверь казармы, и в просвете показывается фигура фельдфебеля Тараса
Гавриловича, в одном нижнем белье, в туфлях на босу ногу и в очках.
- Чего вы гогочете, словно жеребцы на овес? - раздается его сердитый
старческий окрик. - Когда вы утихомиритесь?! Вот я вас всех сейчас по
мордам раскассирую. Ну!.. Живо расходись!..
Солдаты медленно, неохотно расходятся по своим местам. Необыкновенно
быстро, в каких-нибудь пять минут, казарма совсем стихает. Где-то среди нар
слышится торопливый шепот молитвы: "Господи, Сусе Христе... Сыне божий,
помилуй нас... Пресвятая троица, помилуй нас". Где-то звучно падают один за
другим на асфальтовый пол сброшенные с ног сапоги. Кто-то кашляет глухо, с
надсадой, по-овечьи... Жизнь сразу прекратилась.
Меркулов продолжает ходить по казарме. Он идет вдоль стены, машинально
обдирая ногтем большого пальца масляную краску. Солдаты лежат на нарах,
покрытые сверху серыми шинелями, тесно прижавшись друг к другу. При
тусклом, коптящем свете ночников очертания спящих фигур теряют резкость,
сливаются, и кажется будто это лежат не люди, а серые, однообразные и
неподвижные вороха шинелей.
От нечего делать Меркулов присматривается к спящим. Один лежит на спине,
подняв и согнув под острым углом ноги; он полураскрыл рот и дышит глубоко и
ровно; с лица его не сходит спок
честь лепортовать... В Нижнеломовском развеселом полке все обстоит
благополучно. По списку солдатов целая тыща. Сто человек в лазарете
валяется, сто по кабакам шатается, да сто в бегах обретается. Пятьдесят под
забором лежат, пятьдесят под арестом сидят, а пятьдесят пьяные - на ногах
не стоят... Двести по миру пошли побираться, а другие и совсем никуда не
годятся. Не стрижены, не бриты, морды у них не умыты, под глазами синяки
подбиты. Целый год ничего не ели, не пили, а только все по девкам ходили.
Нет нашего полка на свете веселее!" - "Молодцы, ребята, спасибо, красавцы!"
- "Ради стараться, вассс..." - "Претензий не имеете?" - "Никак нет,
вассс..." - "Хлеба много едите?" - "Точно так, вассс... очинно много: как
едим, так за ушами трещить, а съедим, так в брюхе пишшить". - "Молодцы,
братцы. Так и надоть. Пой песни, хоть тресни, гляди орлом, а есть не проси.
Выдать каждому солдатику по манерке водки, да по фунту табаку, да деньгами
полтинник". - "Покорнейше благодарим, вассс..."
А тут с час полковой вперед выезжает. "По цирмуриальному маршу, поротно, на
двухвзводную дистанцию... Первая рота шагом!" Музыка. Ty-py-p ум ту-рум...
Идут- ать, два! ать, два... Левой!.. Левой!.. Вдруг: "Сто-ой! На-за-ад!
Отстави-ить!" - Что т-такое за история? - "Это у вас какая рота,
полковник?" - "Восьмая нарезная, вассс..." - "А это что за морда кривая
стоит в строю?" - "Рядовой Твердохлеб, вассс..." - "Прогнать со смотра и
всыпать пятьдесят..."
Солдаты хохочут, и всех громче рядовой Твердохлеб, которого со всех сторон
толкают под бока локтями. Дальше обыкновенно следует рассказ о том, как
после смотра генерал Замошников обедает у полкового командира.
- "Вам борщу или супу, вассс?.." - "Мне бы того и другого... поболе..." -
"А водочки, вассс?" - "Гм... можно и водочки... стаканчик". Затем идет
изысканный разговор с полковничьей дочкой: "Барышня, угостите
поцелуйчиком". - "Ах, что вы-с... нешто это можно при папашах?.. Они
увидають..." - "Нельзя, значит?" - "Аххх... никак невозможно". - "В таком
разе предпожалуйте ручку". - "Ручку извольте..."
Но Замошников не успевает докончить "приставленья". Внезапно растворяется
дверь казармы, и в просвете показывается фигура фельдфебеля Тараса
Гавриловича, в одном нижнем белье, в туфлях на босу ногу и в очках.
- Чего вы гогочете, словно жеребцы на овес? - раздается его сердитый
старческий окрик. - Когда вы утихомиритесь?! Вот я вас всех сейчас по
мордам раскассирую. Ну!.. Живо расходись!..
Солдаты медленно, неохотно расходятся по своим местам. Необыкновенно
быстро, в каких-нибудь пять минут, казарма совсем стихает. Где-то среди нар
слышится торопливый шепот молитвы: "Господи, Сусе Христе... Сыне божий,
помилуй нас... Пресвятая троица, помилуй нас". Где-то звучно падают один за
другим на асфальтовый пол сброшенные с ног сапоги. Кто-то кашляет глухо, с
надсадой, по-овечьи... Жизнь сразу прекратилась.
Меркулов продолжает ходить по казарме. Он идет вдоль стены, машинально
обдирая ногтем большого пальца масляную краску. Солдаты лежат на нарах,
покрытые сверху серыми шинелями, тесно прижавшись друг к другу. При
тусклом, коптящем свете ночников очертания спящих фигур теряют резкость,
сливаются, и кажется будто это лежат не люди, а серые, однообразные и
неподвижные вороха шинелей.
От нечего делать Меркулов присматривается к спящим. Один лежит на спине,
подняв и согнув под острым углом ноги; он полураскрыл рот и дышит глубоко и
ровно; с лица его не сходит спок