зажиточный. Его нара поверх сенника
покрыта толстым ватным одеялом, сшитым из множества разноцветных
квадратиков и треугольников; в головах к деревянной спинке прилеплено
хлебом маленькое, круглое, треснутое посредине зеркальце в жестяной оправе.
Евдоким Иванович без мундира и босой лежит сверх великолепного одеяла на
спине, заложив за голову руки и задрав кверху ноги, из которых одна
упирается пяткой в стену, а другая через нее перекинута. Из угла рта торчит
у него камышовый мундштук со вставленной в него дымящейся "кручонкой".
Перед унтер-офицером в понурой, печальной и покорной позе большой обезьяны
стоит рядовой его взвода Шангирей Камафутдинов - бледный, грязный,
глуповатый татарин, не выучивший за три года своей службы почти ни одного
русского слова, - посмешище всей роты, ужас и позор инспекторских смотров.
Ноге не спится, и, пользуясь минутой, он "репетит" с Камафутдиновым
"словесность". У татарина от умственного напряжения виски и конец носа
покрылись мелкими каплями пота. Время от времени он вытаскивает из кармана
грязную ветошку и сильно трет ею свои зараженные трахомой, воспаленные,
распухшие, гноящиеся глаза.
- Идиот турецкий! Морда! Что я тебя спрашиваю? Ну! Что я тебя спрашиваю,
идол? - кипятится Нога.
Камафутдинов молчит.
- Эфиоп неумытый! Как твое ружье называется? Говори, как твое ружье
называется, скотина казанская!
Камафутдинов трет свои больные глаза, переминается с ноги на ногу, но
продолжает молчать.
- Ах, ты!.. Нет с тобой никакой моей возможности! Ну, повторяй за мной... -
И Нога произносит, громко отчеканивая каждый слог: - Ма-ло-ка-ли-бер-на-я,
ско-ро-стрель-на-я...
- Малякарли... карасти... - испуганно и торопливо повторяет Камафутдинов.
- Дура! Не спеши... Еще раз: малокалиберная, скорострельная...
- Малякали... скарлястиль...
- У-у! Образина татарская! - И Нога делает на него злобно искаженную
физиономию. - Ну, черт с тобой... Дальше повторяй: пехотная винтовка...
- Пихоть бинтофк...
- Со скользящим затвором...
- Заскальзяситвором...
- Системы Бердана, номер второй...
- Ссем бирдан, номер тарой.
- Так... Ну, катай сначала.
Татарин вяло мнется и опять лезет в карман за тряпкой.
- Ну же! Черт!
- К... к... кали... калибри... заскальзи... - Камафутдинов наугад подбирает
первые попадающиеся ему звуки.
- Заскальзи-и! - перебивает его унтер-офицер. - Сам ты - заскользи.
Вставать мне только не хочется, а то бы я тебе выутюжил морду-то! Весь
фасон ты у меня во взводе нарушаешь!.. Ты думаешь, с меня из-за тебя не
зиськуется... Строго брат, зиськуется... Ну, повторяй опять:
малокалиберная, скорострельная...
В конце первого взвода, близ железной печки, разлеглись на нарах головами
друг к другу трое старых солдат и поют вполголоса, но с большим чувством и
с видимым удовольствием вольную, "свою", деревенскую песню. Первый голос
высоким, нежным фальцетом выводит грустную мелодию, небрежно выговаривая
слова и вставляя в них для певучести лишние гласные. Другой певец
старательно и бережно вторит ему в терцию сиплым, но приятным и сочным
тенорком, немного в нос. Третий поет в октаву с первым глухим и
невыразительным голосом; в иных местах он нарочно молчит, пропускает два
такта и вдруг сразу подхватывает и догоняет товарищей в своеобразной фуге.
Прощай, радость моя и покой, -
Слышу, уезжает от меня милой.
Ах, намы долыжно
С та-або-ой... -
согласно и красиво вытягивают первые голоса, а третий, отставший от них
после сл
покрыта толстым ватным одеялом, сшитым из множества разноцветных
квадратиков и треугольников; в головах к деревянной спинке прилеплено
хлебом маленькое, круглое, треснутое посредине зеркальце в жестяной оправе.
Евдоким Иванович без мундира и босой лежит сверх великолепного одеяла на
спине, заложив за голову руки и задрав кверху ноги, из которых одна
упирается пяткой в стену, а другая через нее перекинута. Из угла рта торчит
у него камышовый мундштук со вставленной в него дымящейся "кручонкой".
Перед унтер-офицером в понурой, печальной и покорной позе большой обезьяны
стоит рядовой его взвода Шангирей Камафутдинов - бледный, грязный,
глуповатый татарин, не выучивший за три года своей службы почти ни одного
русского слова, - посмешище всей роты, ужас и позор инспекторских смотров.
Ноге не спится, и, пользуясь минутой, он "репетит" с Камафутдиновым
"словесность". У татарина от умственного напряжения виски и конец носа
покрылись мелкими каплями пота. Время от времени он вытаскивает из кармана
грязную ветошку и сильно трет ею свои зараженные трахомой, воспаленные,
распухшие, гноящиеся глаза.
- Идиот турецкий! Морда! Что я тебя спрашиваю? Ну! Что я тебя спрашиваю,
идол? - кипятится Нога.
Камафутдинов молчит.
- Эфиоп неумытый! Как твое ружье называется? Говори, как твое ружье
называется, скотина казанская!
Камафутдинов трет свои больные глаза, переминается с ноги на ногу, но
продолжает молчать.
- Ах, ты!.. Нет с тобой никакой моей возможности! Ну, повторяй за мной... -
И Нога произносит, громко отчеканивая каждый слог: - Ма-ло-ка-ли-бер-на-я,
ско-ро-стрель-на-я...
- Малякарли... карасти... - испуганно и торопливо повторяет Камафутдинов.
- Дура! Не спеши... Еще раз: малокалиберная, скорострельная...
- Малякали... скарлястиль...
- У-у! Образина татарская! - И Нога делает на него злобно искаженную
физиономию. - Ну, черт с тобой... Дальше повторяй: пехотная винтовка...
- Пихоть бинтофк...
- Со скользящим затвором...
- Заскальзяситвором...
- Системы Бердана, номер второй...
- Ссем бирдан, номер тарой.
- Так... Ну, катай сначала.
Татарин вяло мнется и опять лезет в карман за тряпкой.
- Ну же! Черт!
- К... к... кали... калибри... заскальзи... - Камафутдинов наугад подбирает
первые попадающиеся ему звуки.
- Заскальзи-и! - перебивает его унтер-офицер. - Сам ты - заскользи.
Вставать мне только не хочется, а то бы я тебе выутюжил морду-то! Весь
фасон ты у меня во взводе нарушаешь!.. Ты думаешь, с меня из-за тебя не
зиськуется... Строго брат, зиськуется... Ну, повторяй опять:
малокалиберная, скорострельная...
В конце первого взвода, близ железной печки, разлеглись на нарах головами
друг к другу трое старых солдат и поют вполголоса, но с большим чувством и
с видимым удовольствием вольную, "свою", деревенскую песню. Первый голос
высоким, нежным фальцетом выводит грустную мелодию, небрежно выговаривая
слова и вставляя в них для певучести лишние гласные. Другой певец
старательно и бережно вторит ему в терцию сиплым, но приятным и сочным
тенорком, немного в нос. Третий поет в октаву с первым глухим и
невыразительным голосом; в иных местах он нарочно молчит, пропускает два
такта и вдруг сразу подхватывает и догоняет товарищей в своеобразной фуге.
Прощай, радость моя и покой, -
Слышу, уезжает от меня милой.
Ах, намы долыжно
С та-або-ой... -
согласно и красиво вытягивают первые голоса, а третий, отставший от них
после сл