ею, княжною Зэт...
Порою фантазия так ярко рисовала ему эти сцены, что и дорога, и пыль, и
серые, однообразно шагающие ряды солдат переставали для него существовать.
Он шел с низко опущенной головой, с неопределенной улыбкой на губах, с
расширившимися и потемневшими неподвижными глазами. Несколько верст уходили
незаметно, и когда Авилов просыпался от своих грез, перед ним уже
расстилалась совершенно новая местность.
Вечерние тени удлинились. Солнце стояло над самой чертой земли, окрашивая
пыль в яркий пурпуровый цвет. Дорога пошла под гору. Далеко на горизонте
показались неясные очертания леса и жилых строений.
Навстречу отряду тянулся бесконечный крестьянский обоз. При приближении
солдат хохлы медленно, один за другим, сворачивали своих громадных, серых,
круторогих, ленивых волов с дороги и снимали шапки. Все они, как один, были
босиком, в широчайших холщовых штанах, в холщовых же рубахах. Из
расстегнутых воротов рубах выглядывали обнаженные шеи, темно-бронзовые от
загара и покрытые бесчисленными мелкими морщинами.
По мере того как солдаты проходили мимо обоза, из рядов сыпались
нетерпеливые вопросы:
- Дядька, а далеко еще до Нагорной?
- Земляк, сколько верст осталось до Нагорной?
- Что, братцы, это там Нагорная видна?
Хохлы, лениво, с расстановкой отвечали, что до Нагорной "версты три, або
четыре, мабудь, е, с гаком". Солдаты ободрялись, поднимали выше головы и
невольно прибавляли шагу.
Через четверть часа внизу, в глубокой лощине, блеснула синяя широкая лента
реки. Солнце село. Запад пылал целым пожаром ярко-пурпуровых и
огненно-золотых красок; немного выше эти горячие тона переходили в
дымно-красные, желтые и оранжевые оттенки, и только извилистые края
прихотливых облаков отливали расплавленным серебром; еще выше
смугло-розовое небо незаметно переходило в нежный зеленоватый, почти
бирюзовый цвет. Тонкий серп молодого месяца, бледный, едва заметный, стоял
посреди неба; первые звезды начинали робко поблескивать в вышине.
- Господа офицеры, по местам! Барабанщики, поход! - закричал в голове
отряда раскатистый начальнический голос.
Один за другим, в разных местах длинной колонны, глухо зарокотали барабаны.
Солдаты бегом заскакивали в ряды, поправляя на ходу толчком спины и плеч
ранец и подпрыгивая, чтобы попасть в ногу. Офицеры, обнажая на ходу шашки,
поспешно отыскивали свои места.
Наклон дороги сделался еще круче. От реки сразу повеяло сырой прохладой.
Скоро старый, дырявый деревянный мост задрожал и заходил под тяжелым
дробным топотом ног. Первый батальон уже перешел мост, взобрался на
высокий, крутой берег и шел с музыкой в деревню. Гул разговоров стоял в
оживившихся и выровнявшихся рядах.
- Федорчук, не пыли... Подымай, бисов сын, ноги.
- А что, Шаповалов, ловкая у тебя в Зимовицах была хозяйка? А? Как она яво,
братцы мои, уфатом!
- Не лезь.
- Очень просто. Потому что он сичас с руками.
- Уж это беспременно, ребята: как вечером небо красное - к завтрашнему жди
ветра.
- Эй, третий взвод, кто за хлебом? Смотри, черти, опять прозеваете!
- Подержи, земляк, ружье, я шинель поправлю. А любезная эта самая вешшь -
маневра! Куда лучше, чем, например, ротная школа.
- Не отставай, четвертый взвод! Дохлые!
С пригорка была видна вся деревня. Белые мазаные хатенки, тонущие в
вишневых садках, раскинулись широко в огромной долине и по ее склонам. За
крайние хаты высыпала пестрая толпа, большею частью баб и ребятишек,
посмотреть на "москалей". Запевал
Порою фантазия так ярко рисовала ему эти сцены, что и дорога, и пыль, и
серые, однообразно шагающие ряды солдат переставали для него существовать.
Он шел с низко опущенной головой, с неопределенной улыбкой на губах, с
расширившимися и потемневшими неподвижными глазами. Несколько верст уходили
незаметно, и когда Авилов просыпался от своих грез, перед ним уже
расстилалась совершенно новая местность.
Вечерние тени удлинились. Солнце стояло над самой чертой земли, окрашивая
пыль в яркий пурпуровый цвет. Дорога пошла под гору. Далеко на горизонте
показались неясные очертания леса и жилых строений.
Навстречу отряду тянулся бесконечный крестьянский обоз. При приближении
солдат хохлы медленно, один за другим, сворачивали своих громадных, серых,
круторогих, ленивых волов с дороги и снимали шапки. Все они, как один, были
босиком, в широчайших холщовых штанах, в холщовых же рубахах. Из
расстегнутых воротов рубах выглядывали обнаженные шеи, темно-бронзовые от
загара и покрытые бесчисленными мелкими морщинами.
По мере того как солдаты проходили мимо обоза, из рядов сыпались
нетерпеливые вопросы:
- Дядька, а далеко еще до Нагорной?
- Земляк, сколько верст осталось до Нагорной?
- Что, братцы, это там Нагорная видна?
Хохлы, лениво, с расстановкой отвечали, что до Нагорной "версты три, або
четыре, мабудь, е, с гаком". Солдаты ободрялись, поднимали выше головы и
невольно прибавляли шагу.
Через четверть часа внизу, в глубокой лощине, блеснула синяя широкая лента
реки. Солнце село. Запад пылал целым пожаром ярко-пурпуровых и
огненно-золотых красок; немного выше эти горячие тона переходили в
дымно-красные, желтые и оранжевые оттенки, и только извилистые края
прихотливых облаков отливали расплавленным серебром; еще выше
смугло-розовое небо незаметно переходило в нежный зеленоватый, почти
бирюзовый цвет. Тонкий серп молодого месяца, бледный, едва заметный, стоял
посреди неба; первые звезды начинали робко поблескивать в вышине.
- Господа офицеры, по местам! Барабанщики, поход! - закричал в голове
отряда раскатистый начальнический голос.
Один за другим, в разных местах длинной колонны, глухо зарокотали барабаны.
Солдаты бегом заскакивали в ряды, поправляя на ходу толчком спины и плеч
ранец и подпрыгивая, чтобы попасть в ногу. Офицеры, обнажая на ходу шашки,
поспешно отыскивали свои места.
Наклон дороги сделался еще круче. От реки сразу повеяло сырой прохладой.
Скоро старый, дырявый деревянный мост задрожал и заходил под тяжелым
дробным топотом ног. Первый батальон уже перешел мост, взобрался на
высокий, крутой берег и шел с музыкой в деревню. Гул разговоров стоял в
оживившихся и выровнявшихся рядах.
- Федорчук, не пыли... Подымай, бисов сын, ноги.
- А что, Шаповалов, ловкая у тебя в Зимовицах была хозяйка? А? Как она яво,
братцы мои, уфатом!
- Не лезь.
- Очень просто. Потому что он сичас с руками.
- Уж это беспременно, ребята: как вечером небо красное - к завтрашнему жди
ветра.
- Эй, третий взвод, кто за хлебом? Смотри, черти, опять прозеваете!
- Подержи, земляк, ружье, я шинель поправлю. А любезная эта самая вешшь -
маневра! Куда лучше, чем, например, ротная школа.
- Не отставай, четвертый взвод! Дохлые!
С пригорка была видна вся деревня. Белые мазаные хатенки, тонущие в
вишневых садках, раскинулись широко в огромной долине и по ее склонам. За
крайние хаты высыпала пестрая толпа, большею частью баб и ребятишек,
посмотреть на "москалей". Запевал