Согнувшись под тяжестью ранцев и надетых поверх их скатанных в кольца
шинелей, солдаты шли молча, враздробь, едва волоча усталые ноги. Лишь
изредка, когда чей-нибудь штык с лязганьем задевал о соседний штык, из
рядов слышалось грубое, озлобленное ругательство. Люди не высыпались и
томились от зноя, усталости и жажды. Некоторые вяло, без всякого аппетита,
чтобы только чем-нибудь сократить время длинного и скучного перехода,
жевали на ходу розданный утром хлеб.
Офицеры шли не в рядах - вольность, на которую высшее начальство смотрело в
походе сквозь пальцы,- а обочиною, с правой стороны дороги. Их белые кителя
потемнели от пота на спинах и на плечах. Ротные командиры и адъютанты
дремали, сгорбившись и распустив поводья, на своих худых, бракованных
лошадях. Каждому хотелось как можно скорее во что бы то ни стало дойти до
привала и лечь в тени.
Поручик Авилов, болезненный, молчаливый и нервный молодой человек, шел
против первого ряда своей одиннадцатой роты. Новые сапоги сильно жали ему
ноги, портупея оттягивала плечо, в голове мягко и тяжело билась кровь. Но
более всего угнетала Авилова всегда овладевавшая им во время похода тупая
скука, от которой он старался избавиться каким-нибудь мелким занятием. То
он срывал с придорожной ивы гибкий хлыст и отчищал его зубами и ногтями от
коры, то старательно сшибал шашкою пунцовые головки колючего репейника, то,
наметив вдали какой-нибудь пункт, старался угадать, сколько до него шагов,
и потом проверял себя. Наконец, когда все это ему надоедало, он принимался
"мечтать", как, бывало, делал еще в корпусе за всенощной, чтобы убить
время. Он мысленно спрашивал себя: "Ну, о чем же теперь?" - и начинал
перебирать в уме все, что могло бы ему доставить удовольствие или что
раньше заинтересовало его воображение в слышанном и прочитанном, Иногда он
представлял себя известным путешественником вроде Пржевальского или
Елисеева. Он собирал экспедицию из отважных, закаленных в перенесении
трудов и опасностей авантюристов, которые трепетали перед одним его
взглядом. Он открывал неизведанные еще острова и земли и водружал на них
русский флаг. Имя его гремело по всему свету. Когда он возвращался в
Россию, ему устраивали шумные встречи. Женщины бросали ему цветы и в
восхищении шептали одна другой: "Вот он, вот тот, самый знаменитый!" Иногда
он воображал, что маневры уже окончились и он идет со своей ротой на
вольные работы к какому-нибудь помещику, баснословно богатому и непременно
с аристократическим именем. У помещика есть дочь - бледная, задумчивая
красавица. Светские кавалеры давно опротивели ей своей бесцветной пустотой,
и она с первого взгляда же влюбляется в простого пехотного поручика,
бедного и гордого, постоянно замкнутого в себе, "с печатью разочарования на
челе". Лунная ночь, свидание в старом запущенном саду, пламенные признания
в любви... "Нам необходимо расстаться,- говорит мрачно Авилов,- ты богата,
а я нищий, мы не будет никогда счастливы". Помещичья дочь плачет у него на
груди, он утешает ее. Из-за кустов неожиданно появляется сам помещик,
растроганный, со слезами на глазах. "Дети мои,- говорит помещик,- я хочу,
чтобы вы любили друг друга. Не деньги, а истинная любовь приносит людям
счастье". С этими словами он благословляет влюбленных; все трое обнимаются
и плачут. Через несколько дней в приказе по полку товарищи с удивлением и
завистью читают, что поручик Авилов, рапортом за ‘ таким-то, просит
разрешения на вступление в первый законный брак с девиц
шинелей, солдаты шли молча, враздробь, едва волоча усталые ноги. Лишь
изредка, когда чей-нибудь штык с лязганьем задевал о соседний штык, из
рядов слышалось грубое, озлобленное ругательство. Люди не высыпались и
томились от зноя, усталости и жажды. Некоторые вяло, без всякого аппетита,
чтобы только чем-нибудь сократить время длинного и скучного перехода,
жевали на ходу розданный утром хлеб.
Офицеры шли не в рядах - вольность, на которую высшее начальство смотрело в
походе сквозь пальцы,- а обочиною, с правой стороны дороги. Их белые кителя
потемнели от пота на спинах и на плечах. Ротные командиры и адъютанты
дремали, сгорбившись и распустив поводья, на своих худых, бракованных
лошадях. Каждому хотелось как можно скорее во что бы то ни стало дойти до
привала и лечь в тени.
Поручик Авилов, болезненный, молчаливый и нервный молодой человек, шел
против первого ряда своей одиннадцатой роты. Новые сапоги сильно жали ему
ноги, портупея оттягивала плечо, в голове мягко и тяжело билась кровь. Но
более всего угнетала Авилова всегда овладевавшая им во время похода тупая
скука, от которой он старался избавиться каким-нибудь мелким занятием. То
он срывал с придорожной ивы гибкий хлыст и отчищал его зубами и ногтями от
коры, то старательно сшибал шашкою пунцовые головки колючего репейника, то,
наметив вдали какой-нибудь пункт, старался угадать, сколько до него шагов,
и потом проверял себя. Наконец, когда все это ему надоедало, он принимался
"мечтать", как, бывало, делал еще в корпусе за всенощной, чтобы убить
время. Он мысленно спрашивал себя: "Ну, о чем же теперь?" - и начинал
перебирать в уме все, что могло бы ему доставить удовольствие или что
раньше заинтересовало его воображение в слышанном и прочитанном, Иногда он
представлял себя известным путешественником вроде Пржевальского или
Елисеева. Он собирал экспедицию из отважных, закаленных в перенесении
трудов и опасностей авантюристов, которые трепетали перед одним его
взглядом. Он открывал неизведанные еще острова и земли и водружал на них
русский флаг. Имя его гремело по всему свету. Когда он возвращался в
Россию, ему устраивали шумные встречи. Женщины бросали ему цветы и в
восхищении шептали одна другой: "Вот он, вот тот, самый знаменитый!" Иногда
он воображал, что маневры уже окончились и он идет со своей ротой на
вольные работы к какому-нибудь помещику, баснословно богатому и непременно
с аристократическим именем. У помещика есть дочь - бледная, задумчивая
красавица. Светские кавалеры давно опротивели ей своей бесцветной пустотой,
и она с первого взгляда же влюбляется в простого пехотного поручика,
бедного и гордого, постоянно замкнутого в себе, "с печатью разочарования на
челе". Лунная ночь, свидание в старом запущенном саду, пламенные признания
в любви... "Нам необходимо расстаться,- говорит мрачно Авилов,- ты богата,
а я нищий, мы не будет никогда счастливы". Помещичья дочь плачет у него на
груди, он утешает ее. Из-за кустов неожиданно появляется сам помещик,
растроганный, со слезами на глазах. "Дети мои,- говорит помещик,- я хочу,
чтобы вы любили друг друга. Не деньги, а истинная любовь приносит людям
счастье". С этими словами он благословляет влюбленных; все трое обнимаются
и плачут. Через несколько дней в приказе по полку товарищи с удивлением и
завистью читают, что поручик Авилов, рапортом за ‘ таким-то, просит
разрешения на вступление в первый законный брак с девиц