освещалось оранжевым сиянием. Быстрый, сердитый шепот, который Авилов
слышал давеча за стеною, перешел в сдержанный, но довольно громкий
разговор, похожий на ссору, вот-вот готовую прорваться в озлобленных
криках. Авилов прислушался. Спорили два голоса: мужской - низкий, то
дребезжащий, то глухой, точно из бочки, какой бывает только у чахоточных
пьяниц, и женский - очень нежный, молодой и печальный. Голос этот на
мгновенье вызвал в голове Авилова какое-то смутное, отдаленное
воспоминание, но такое неясное, что он даже и не остановился на нем.
- Спать я тебе не даю? - спрашивал мужчина с желчной иронией.- Спать тебе
хочется? А если ты меня, может быть, на целую жизнь сна решила? Это ничего?
А? У, под-длая! Спать хочется? Да ты, дрянь ты этакая, ты еще дышать-то
смеешь ли на белом свете? Ты...
Мужчина внезапно раскашлялся глухим, задыхающимся кашлем. Авилов долго
слышал, как он плевал, хрипел и ворочался на постели. Наконец ему удалось
справиться с кашлем.
- Тебе спать хочется, а я, как овца, по твоей милости кашляю... Вот погоди,
ты меня и в гроб скоро вгонишь... Тогда выспишься, змея.
- Да вольно же вам, Иван Сидорыч, водку пить,- возразил печальный и нежный
женский голос.- Не пили бы, и грудь бы не болела.
- Не пить? Не пить, ты говоришь? Да ты это что же? Я твои деньги, что ли, в
кабаке оставляю? А? Отвечай, твои?
- Свои, Иван Сидорыч,- покорно и тихо ответила женщина.
- Ты в дом принесла хоть грош какой-нибудь, когда я тебя брал-то? А? Хоть
гривенник дырявый ты принесла?
- Да вы ведь сами знали, Иван Сидорыч, я девушка была бедная, взять мне
было неоткуда. Кабы у меня родители богатые...
Мужчина вдруг засмеялся злобным, презрительным долгим хохотом и опять
раскашлялся.
- Бе-едная?- спросил он ядовитым шепотом, едва переводя дыхание.- Бедная?
Это мне все равно, что бедная. А ты знаешь, какое у девушки богатство? Ты
это знаешь?
Женщина молчала.
- Ежели она себя соблюла, вот ее богатство! Че-е-есть! Ты этого слова не
слыхала? Что? Я тебя спрашиваю, ты это слово слыхала или нет? Ну?
- Слыхала, Иван Сидорыч...
- Врешь, не слыхала. Кабы ты слыхала, ты сама бы честная была. А я разве
тебя честную замуж взял? Ну?
- Что же, Иван Сидорыч, я как перед богом... Моя вина... Пятый год прошу
прощения у вас.
Она заплакала тихо, тоненько и жалобно. Но ее слезы только еще более
раздражили мужа. Он от них пришел в ярость.
- И десять лет проси - не прощу. Никогда я тебя, развратница, не прощу.
Слышишь, никогда!.. Зачем ты мне не призналась? Зачем ты меня обманывала?
Ага! Ты думала, я чужие грехи буду покрывать? Вот, мол, дурак, слава богу,
нашелся, за честь сочтет чужими объедками пользоваться. Да ты знаешь ли,
тварь, я на купеческой дочке мог бы жениться, если бы не ты... Я бы карьеру
свою теперь сделал. Я бы...
- Да ведь не сама я, Иван Сидорыч,- отвечала, всхлипывая, женщина,- не
своей охотой я пошла-то за вас. Вы сами знаете, как меня маменька била в то
время.
Это оправдание довело мужчину до бешенства. Он опять страшно закашлялся, и
в промежутках между приступами кашля Авилов услышал целый поток озлобленной
скверной ругани. Потом вдруг в соседней комнате раздался резкий и сухой
звук пощечины, за ним другой, третий, четвертый, и в ночной тишине
посыпались беспощадные, рассчитанные, ожесточенные удары. А затем как-то
все сразу смолкло. Стало так тихо, что можно было расслышать писк червяка,
точившего дерево. Авилов лежал, широко раскрыв глаза: сердце его у