а одиннадцатой роты, ефрейтор Нога, самый
голосистый во всем полку, не дожидаясь приказания начальства, выскочил
вперед, попал в такт, оглянулся на идущих сзади, сбил шапку на затылок и,
приняв небрежно хмурый вид, преувеличенно широко размахивая правой рукой,
запел:
Зима люта-ая проходить,
Весына-красна настаеть,
Весна-красна д'настаеть,
У солдата сердце мреть.
Сто здоровых голосов оглушительно подхватили припев, и каждый солдат,
проходя с притворно-равнодушным видом перед глазами изумленной толпы,
чувствовал себя героем в эту минуту. "Это все мужичье, разве они что-нибудь
понимают? Им военная служба страшнее самого черта: и бьют, мол, там, и на
ученье морят, и из ружья стреляют, и в походы на турков водят. А я вот
ничего этого не боюсь, и мне на все наплевать, и никакого я на вас,
мужиков, внимания не обращаю, потому что мне некогда, я своим солдатским
делом занят, самым важным и серьезным делом в мире". Эту мысль Авилов читал
на всех лицах, начиная с запевалы и кончая последним штрафованным
татарином, и сам он, против воли, проникался сознанием какой-то суровой
лихости и шел легкой, плывущей походкой, высоко подняв голову и выпрямив
грудь.
Нам ученье чижало,
Между проч-чим ничего! -
пел Нога, коверкая из молодечества слова и подкрикивая хору жесточайшим
фальцетом. Никто не думал больше О натертых ногах и об ранцах, наломивших
спины. Люди давно уже издали заметили четырех "своих" квартирьеров, идущих
роте навстречу, чтобы сейчас же развести ее по заранее назначенным дворам.
Еще несколько шагов, и взводы разошлись, точно растаяли, по разным
переулкам деревни, следуя с громким хохотом и неумолкающими шутками каждый
за своим квартирьером.
Авилов нехотя, ленивыми шагами доплелся до ворот, на которых мелом была
сделана крупная надпись: "кватера Поручика авелова". Дом, отведенный
Авилову, заметно отличался от окружающих его хатенок и размерами, и
белизною стен, и железной крышей. Половина двора заросла густой, выше
человеческого роста кукурузой и гигантскими подсолнечниками, низко
гнувшимися под тяжестью своих желтых шапок. Около окон, почти закрывая
простенки между ними, подымались длинные тонкие мальвы со своими
бледно-розовыми и красными цветами.
Денщик Авилова, Никифор Чурбанов - ловкий, веселый и безобразный, точно
обезьяна, солдат,- уже раздувал на крыльце снятым с ноги сапогом самовар.
Увидя барина, он бросил сапог на землю и вытянулся.
- Сколько раз я тебе повторял, чтобы ты не раздувал сапогом,- сказал
брезгливо Авилов.- Покажи, где здесь пройти.
Денщик отворил дверь из сеней направо. Комната была просторная и светлая;
на окнах красные ситцевые гардинки; диван и стулья, обитые тем же дешевым
ситцем; на чисто побеленных стенах множество фотографических карточек в
деревянных ажурных рамах и два олеографических "приложения"; маленький
пузатый комод с висящим над ним квадратным тусклым зеркалом и, наконец, в
углу необыкновенно высокая двухспальная кровать с целой пирамидой подушек -
от громадной, во всю ширину кровати, до крошечной думки. Пахло мятою,
любистком и чебрецом. В Малороссии пучки этих трав всегда втыкаются "для
духу" за образа.
Авилов стянул с себя об спинку кровати сапоги и лег, закинув руки за
голову. Теперь ему стало еще скучнее, чем на походе. "Ну, вот и пришли, ну
и что же из этого? - думал он, глядя в одну точку на потолке.- Читать
нечего, говорить не с кем, занятия нет никакого. Пришел, растянулся, как
усталое животное, выспался, а опять завтра
голосистый во всем полку, не дожидаясь приказания начальства, выскочил
вперед, попал в такт, оглянулся на идущих сзади, сбил шапку на затылок и,
приняв небрежно хмурый вид, преувеличенно широко размахивая правой рукой,
запел:
Зима люта-ая проходить,
Весына-красна настаеть,
Весна-красна д'настаеть,
У солдата сердце мреть.
Сто здоровых голосов оглушительно подхватили припев, и каждый солдат,
проходя с притворно-равнодушным видом перед глазами изумленной толпы,
чувствовал себя героем в эту минуту. "Это все мужичье, разве они что-нибудь
понимают? Им военная служба страшнее самого черта: и бьют, мол, там, и на
ученье морят, и из ружья стреляют, и в походы на турков водят. А я вот
ничего этого не боюсь, и мне на все наплевать, и никакого я на вас,
мужиков, внимания не обращаю, потому что мне некогда, я своим солдатским
делом занят, самым важным и серьезным делом в мире". Эту мысль Авилов читал
на всех лицах, начиная с запевалы и кончая последним штрафованным
татарином, и сам он, против воли, проникался сознанием какой-то суровой
лихости и шел легкой, плывущей походкой, высоко подняв голову и выпрямив
грудь.
Нам ученье чижало,
Между проч-чим ничего! -
пел Нога, коверкая из молодечества слова и подкрикивая хору жесточайшим
фальцетом. Никто не думал больше О натертых ногах и об ранцах, наломивших
спины. Люди давно уже издали заметили четырех "своих" квартирьеров, идущих
роте навстречу, чтобы сейчас же развести ее по заранее назначенным дворам.
Еще несколько шагов, и взводы разошлись, точно растаяли, по разным
переулкам деревни, следуя с громким хохотом и неумолкающими шутками каждый
за своим квартирьером.
Авилов нехотя, ленивыми шагами доплелся до ворот, на которых мелом была
сделана крупная надпись: "кватера Поручика авелова". Дом, отведенный
Авилову, заметно отличался от окружающих его хатенок и размерами, и
белизною стен, и железной крышей. Половина двора заросла густой, выше
человеческого роста кукурузой и гигантскими подсолнечниками, низко
гнувшимися под тяжестью своих желтых шапок. Около окон, почти закрывая
простенки между ними, подымались длинные тонкие мальвы со своими
бледно-розовыми и красными цветами.
Денщик Авилова, Никифор Чурбанов - ловкий, веселый и безобразный, точно
обезьяна, солдат,- уже раздувал на крыльце снятым с ноги сапогом самовар.
Увидя барина, он бросил сапог на землю и вытянулся.
- Сколько раз я тебе повторял, чтобы ты не раздувал сапогом,- сказал
брезгливо Авилов.- Покажи, где здесь пройти.
Денщик отворил дверь из сеней направо. Комната была просторная и светлая;
на окнах красные ситцевые гардинки; диван и стулья, обитые тем же дешевым
ситцем; на чисто побеленных стенах множество фотографических карточек в
деревянных ажурных рамах и два олеографических "приложения"; маленький
пузатый комод с висящим над ним квадратным тусклым зеркалом и, наконец, в
углу необыкновенно высокая двухспальная кровать с целой пирамидой подушек -
от громадной, во всю ширину кровати, до крошечной думки. Пахло мятою,
любистком и чебрецом. В Малороссии пучки этих трав всегда втыкаются "для
духу" за образа.
Авилов стянул с себя об спинку кровати сапоги и лег, закинув руки за
голову. Теперь ему стало еще скучнее, чем на походе. "Ну, вот и пришли, ну
и что же из этого? - думал он, глядя в одну точку на потолке.- Читать
нечего, говорить не с кем, занятия нет никакого. Пришел, растянулся, как
усталое животное, выспался, а опять завтра