! Я ничего, я молчу, - замялся дядя Хрящ.
До места работы было почти полторы версты. Свернув с главной магистрали,
партия еще долго шла узкими коленчатыми галерейками. Кое-где нужно было
нагибаться, чтобы не коснуться головой потолка. Воздух с каждой минутой
делался сырее и удушливее. Наконец они дошли до своей лавы. В ее узком и
тесном пространстве нельзя было работать ни стоя, ни сидя; приходилось
отбивать уголь, лежа на спине, что составляет самый трудный и тяжелый род
шахтерского искусства. Дядя Хрящ и Грек медленно и молча разделись,
оставшись нагими до пояса, зацепили свои лампочки за выступы стенок и легли
рядом. Грек чувствовал себя совсем нехорошо. Три бессонные ночи и
продолжительное отравление скверной водкой мучительно давали себя знать. Во
всем теле ощущалась тупая боль, точно кто-то исколотил его палкой, руки
слушались с трудом, голова была так тяжела, как будто ее набили каменным
углем. Однако Грек ни за что бы не уронил шахтерского достоинства, выдав
чем-нибудь свое болезненное состояние.
Молча, сосредоточенно, со стиснутыми зубами вбивал он кайло в хрупкий,
звенящий уголь. Временами он как будто бы забывался. Все исчезало из его
глаз: и низкая лава, и тусклый блеск угольных изломов, и дряблое тело
лежащего с ним рядом дяди Хряща. Мозг точно засыпал мгновениями, в голове
однообразно, до тошноты надоедливо, звучали мотивы вчерашней шарманки, но
руки сильными и ловкими движениями продолжали привычную работу. Отбивая над
своей головой пласт за пластом. Грек почти бессознательно передвигался на
спине все выше и выше, далеко оставив за собой слабосильного товарища.
Мелкий уголь брызгами летел из-под его кайла, осыпая его вспотевшее лицо.
Выворотив большой кусок, Грек только на минуту задерживался, чтобы
оттолкнуть его ногой, и опять со злобной энергией уходил в работу. Васька
успел уже два раза наполнить тачку и отвезти ее на главную магистраль, где
в общих кучах ссыпался уголь, добытый в боковых галереях. Когда он
возвращался во второй раз порожняком, его еще издали поразили какие-то
странные звуки, раздававшиеся из отверстия лавы. Кто-то стонал и хрипел,
как будто бы его душили за горло. Сначала у Васьки мелькнула в голове
мысль, что шахтеры дерутся. Он остановился в испуге, но его окликнул
взволнованный голос дяди Хряща:
- Что же ты стал, щенок? Иди сюда скорее.
Ванька Грек бился на земле в страшных судорогах. Лицо его посинело, на
тесно сжатых губах выступила пена, веки были широко раскрыты, а вместо глаз
виднелись только одни громадные вращающиеся белки.
Дядя Хрящ совсем растерялся, он то и дело трогал Грека за холодную,
трепещущую руку и приговаривал просительным голосом:
- Да, Ванька... да перестань же... ну, будет же, будет...
Это был страшный приступ падучей. Неведомая ужасная сила подбрасывала все
тело Грека, искривляя его в безобразных, судорожных позах.
Он то изгибался дугой, опираясь только пятками и затылком о землю, то
тяжело падал вниз телом, корчился, касаясь коленами подбородка, и
вытягивался, как палка, дрожа каждым мускулом.
- Ах, господи, вот история, - бормотал испуганно дядя Хрящ. - Ванька, да
перестань же... послушай... Ах ты, боже мой, как это его вдруг?..
Постой-ка, Кирпатый, - вдруг спохватился он, - ты останься постеречь его
здесь, а я побегу за людьми.
- Дяденька, а как же я-то? - жалобно протянул Васька.
- Ну, поговори у меня еще! Сказано - сиди, и дело с концом, - грозно
прикрикнул дядя Хрящ.
Он поспешно схватил свою п
До места работы было почти полторы версты. Свернув с главной магистрали,
партия еще долго шла узкими коленчатыми галерейками. Кое-где нужно было
нагибаться, чтобы не коснуться головой потолка. Воздух с каждой минутой
делался сырее и удушливее. Наконец они дошли до своей лавы. В ее узком и
тесном пространстве нельзя было работать ни стоя, ни сидя; приходилось
отбивать уголь, лежа на спине, что составляет самый трудный и тяжелый род
шахтерского искусства. Дядя Хрящ и Грек медленно и молча разделись,
оставшись нагими до пояса, зацепили свои лампочки за выступы стенок и легли
рядом. Грек чувствовал себя совсем нехорошо. Три бессонные ночи и
продолжительное отравление скверной водкой мучительно давали себя знать. Во
всем теле ощущалась тупая боль, точно кто-то исколотил его палкой, руки
слушались с трудом, голова была так тяжела, как будто ее набили каменным
углем. Однако Грек ни за что бы не уронил шахтерского достоинства, выдав
чем-нибудь свое болезненное состояние.
Молча, сосредоточенно, со стиснутыми зубами вбивал он кайло в хрупкий,
звенящий уголь. Временами он как будто бы забывался. Все исчезало из его
глаз: и низкая лава, и тусклый блеск угольных изломов, и дряблое тело
лежащего с ним рядом дяди Хряща. Мозг точно засыпал мгновениями, в голове
однообразно, до тошноты надоедливо, звучали мотивы вчерашней шарманки, но
руки сильными и ловкими движениями продолжали привычную работу. Отбивая над
своей головой пласт за пластом. Грек почти бессознательно передвигался на
спине все выше и выше, далеко оставив за собой слабосильного товарища.
Мелкий уголь брызгами летел из-под его кайла, осыпая его вспотевшее лицо.
Выворотив большой кусок, Грек только на минуту задерживался, чтобы
оттолкнуть его ногой, и опять со злобной энергией уходил в работу. Васька
успел уже два раза наполнить тачку и отвезти ее на главную магистраль, где
в общих кучах ссыпался уголь, добытый в боковых галереях. Когда он
возвращался во второй раз порожняком, его еще издали поразили какие-то
странные звуки, раздававшиеся из отверстия лавы. Кто-то стонал и хрипел,
как будто бы его душили за горло. Сначала у Васьки мелькнула в голове
мысль, что шахтеры дерутся. Он остановился в испуге, но его окликнул
взволнованный голос дяди Хряща:
- Что же ты стал, щенок? Иди сюда скорее.
Ванька Грек бился на земле в страшных судорогах. Лицо его посинело, на
тесно сжатых губах выступила пена, веки были широко раскрыты, а вместо глаз
виднелись только одни громадные вращающиеся белки.
Дядя Хрящ совсем растерялся, он то и дело трогал Грека за холодную,
трепещущую руку и приговаривал просительным голосом:
- Да, Ванька... да перестань же... ну, будет же, будет...
Это был страшный приступ падучей. Неведомая ужасная сила подбрасывала все
тело Грека, искривляя его в безобразных, судорожных позах.
Он то изгибался дугой, опираясь только пятками и затылком о землю, то
тяжело падал вниз телом, корчился, касаясь коленами подбородка, и
вытягивался, как палка, дрожа каждым мускулом.
- Ах, господи, вот история, - бормотал испуганно дядя Хрящ. - Ванька, да
перестань же... послушай... Ах ты, боже мой, как это его вдруг?..
Постой-ка, Кирпатый, - вдруг спохватился он, - ты останься постеречь его
здесь, а я побегу за людьми.
- Дяденька, а как же я-то? - жалобно протянул Васька.
- Ну, поговори у меня еще! Сказано - сиди, и дело с концом, - грозно
прикрикнул дядя Хрящ.
Он поспешно схватил свою п