На вопрос о Сашкиной судьбе она медленно качала головой.
- Ничего не знаю... И писем нет, и из газет ничегонеизвестно.
Потом медленно снимала очки, клала их вместе с газетой, рядом с теплой,
угревшейся Белочкой, и, отвернувшись, тихонько всхлипывала.
Иногда она, склоняясь к собачке, говорила жалобным, трогательным
голоском:
- Что, Белинька? Что, собаченька? Где наш Саша? А? Где наш хозяин?
Белочка подымала кверху деликатную мордочку, моргала влажными черными
глазами и в тон буфетчице начинала тихонько подвывать:
- А-у-у-у...Ау-ф...А-у-у...
Но... все обтачивает и смывает время. Мандолинистов сменили
балалаечники, балалаечников - русско-малороссийский хор с девицами, и,
наконец, прочнее других утвердился в Гамбринусе известный Лешка -гармонист,
по профессии вор, но решивший, вследствие женитьбы, искать правильных путей.
Его давно знали по разным трактирам, а потому терпели и здесь, да, впрочем,
и надо было терпеть, дела в Гамбринусе шди очень плохо.
Проходили месяцы, прошел год. О Сашке теперь никто не вспоминал, кроме
мадам Ивановой, да и та, больше не плакала при его имени. Прошел еще год.
Должно быть, о Сашке забыла даже и беленькая собачка.
Но, вопреки Сашкиному сомнению, он не только не подох от русского
креста, но не был даже ни разу ранен, хотя участвовал в трех больших битвах
и однажды ходил в атаку впереди батальона в составе музыкальной команды,
куда его зачислили играть на флейте. Под Вафангоу он попал в плен н по
окончании войны был привезен на германском параходе в тот самый порт, где
работали и буйствовали его друзья.
Весть о его прибытии, как электрический ток, разнеслась по всем
гаваням, молам, пристаням и мастерским... Вечером в Гамбринусе было так
много народа, что большинству приходилось стоять, кружки с пивом
передавались из рук в руки через головы и хотя многие ушли в этот день не
плативши, Гамбринус торговал, как никогда. Котельный мастер принес Сашкину
скрипку, бережно завернутую в женин платок, который он тут же и пропил.
Откуда-то раздобыли последнего по времени Сашкина аккомпаниатора. Лешка -
гармонист, человек самолюбивый и самомнительный, вломился было в амбицию. "Я
получаю поденно, и у меня контракт!" - твердил он упрямо. Но его попросту
выбросили за дверь и наверное поколотили бы, если бы не Сашкино
заступничество.
Уж наверно ни один из отечественных героев времен японской войны не
видел такой сердечной и бурной встречи, какую сделали Сашке! Сильные,
корявые руки подхватывали его, поднимали на воздух и с такой силой
подбрасывали вверх, что чуть не расшибли Сашку о потолок. И кричали так
оглушительно, что газовые язычки гасли, а городовой несколько раз заходил в
пивную и упрашивал, "чтобы потише, потому что на улице очень громко".
В этот вечер Сашка переиграл все любимые песни и танцы Гамбринуса.
Играл он также и японские песенки, зученные им в плену, но они не
понравились слушателям. Мадам Иванова, словно ожившая, опять бодро держалась
над своим капитанским мостиком, а Белка сидела у Сашки на коленях и изжала
от радости. Случалось, что когда Сашка переставал играть, то какой-нибудь
простодушный рыбалов, только теперь осмысливший чудо Сашкиного возвращения,
вдруг восклицал с наивным и радостныи изумлением: - Братцы, да ведь это
Сашка!
Густ
- Ничего не знаю... И писем нет, и из газет ничегонеизвестно.
Потом медленно снимала очки, клала их вместе с газетой, рядом с теплой,
угревшейся Белочкой, и, отвернувшись, тихонько всхлипывала.
Иногда она, склоняясь к собачке, говорила жалобным, трогательным
голоском:
- Что, Белинька? Что, собаченька? Где наш Саша? А? Где наш хозяин?
Белочка подымала кверху деликатную мордочку, моргала влажными черными
глазами и в тон буфетчице начинала тихонько подвывать:
- А-у-у-у...Ау-ф...А-у-у...
Но... все обтачивает и смывает время. Мандолинистов сменили
балалаечники, балалаечников - русско-малороссийский хор с девицами, и,
наконец, прочнее других утвердился в Гамбринусе известный Лешка -гармонист,
по профессии вор, но решивший, вследствие женитьбы, искать правильных путей.
Его давно знали по разным трактирам, а потому терпели и здесь, да, впрочем,
и надо было терпеть, дела в Гамбринусе шди очень плохо.
Проходили месяцы, прошел год. О Сашке теперь никто не вспоминал, кроме
мадам Ивановой, да и та, больше не плакала при его имени. Прошел еще год.
Должно быть, о Сашке забыла даже и беленькая собачка.
Но, вопреки Сашкиному сомнению, он не только не подох от русского
креста, но не был даже ни разу ранен, хотя участвовал в трех больших битвах
и однажды ходил в атаку впереди батальона в составе музыкальной команды,
куда его зачислили играть на флейте. Под Вафангоу он попал в плен н по
окончании войны был привезен на германском параходе в тот самый порт, где
работали и буйствовали его друзья.
Весть о его прибытии, как электрический ток, разнеслась по всем
гаваням, молам, пристаням и мастерским... Вечером в Гамбринусе было так
много народа, что большинству приходилось стоять, кружки с пивом
передавались из рук в руки через головы и хотя многие ушли в этот день не
плативши, Гамбринус торговал, как никогда. Котельный мастер принес Сашкину
скрипку, бережно завернутую в женин платок, который он тут же и пропил.
Откуда-то раздобыли последнего по времени Сашкина аккомпаниатора. Лешка -
гармонист, человек самолюбивый и самомнительный, вломился было в амбицию. "Я
получаю поденно, и у меня контракт!" - твердил он упрямо. Но его попросту
выбросили за дверь и наверное поколотили бы, если бы не Сашкино
заступничество.
Уж наверно ни один из отечественных героев времен японской войны не
видел такой сердечной и бурной встречи, какую сделали Сашке! Сильные,
корявые руки подхватывали его, поднимали на воздух и с такой силой
подбрасывали вверх, что чуть не расшибли Сашку о потолок. И кричали так
оглушительно, что газовые язычки гасли, а городовой несколько раз заходил в
пивную и упрашивал, "чтобы потише, потому что на улице очень громко".
В этот вечер Сашка переиграл все любимые песни и танцы Гамбринуса.
Играл он также и японские песенки, зученные им в плену, но они не
понравились слушателям. Мадам Иванова, словно ожившая, опять бодро держалась
над своим капитанским мостиком, а Белка сидела у Сашки на коленях и изжала
от радости. Случалось, что когда Сашка переставал играть, то какой-нибудь
простодушный рыбалов, только теперь осмысливший чудо Сашкиного возвращения,
вдруг восклицал с наивным и радостныи изумлением: - Братцы, да ведь это
Сашка!
Густ