Город забивал щитами зеркальные окна своих великолепных магазинов, охранял
патрулями гордые памятники и расставлял на всякий случай по дворам
прекрасных домов артиллерию. А на окраинах в зловонных каморках и на дырявых
чердаках трепетал, молился и плакал от ужаса избранный народ божий, давно
покинутый гневным библейским богом, но до сих пор верящий, что мера его
тяжелых испытаний еще не исполнена.
Внизу, около моря, в улицах, похожих на темные липкие кишки,
совершалась тайная работа. Настежь были открыты всю ночь двери кабаков,
чайных и ночлежек.
Утром начался погром. Те люди, которые однажды, растроганные общей
чистой радостью и умилением грядущего братства, шли по улицам с пением, под
символами завоеванной свободы, - те же самые люди шли теперь убивать, и шли
не потому, что им было приказано, и не потому, что они питали вражду против
евреев, с которыми часто вели тесную дружбу, и даже не из-за корысти,
которая была сомнительна, а потому, что грязный, хитрый дьявол, живущий в
каждом человеке, шептал им на ухо : " Идите. Все будет безнаказанно:
запретное любопытство убийства, сладострастие насилия, власть над чужой
жизнью.
В дни погромов Сашка свободно ходил по городу со своей смешной
обезьяней, чисто еврейской физиономией. Его не трогали. В нем была та,
непоколебимая душевная смелость, та небоязнь боязни, которая охраняет даже
слабого человека лучше всяких браунингов. Но один раз, когда он, прижатый к
стене дома, сторонился лт толпы, ураганом лившейся во всю ширь улицы,
какой-то каменщик, в красной рубахе и белом фартуке, замахнулся над ним
зубилом и зарычал:
- Жи-ид! Бей жида! В кррровь!
Но кто-то схватил его сзади за руку.
- Стой, черт, это же Сашка. Олух ты, матери твоей в серце, в печень...
Каменщик остановился. Он в эту хмельную, безумную, бредовую секунду
готов был убить кого-угодно - отца, сестру, священника, даже самого
православного бога, но также был готов, как ребенок, послушаться приказаний
каждой твердой воли.
Он осклабился, как идиот, сплюнул и утер нос рукой. Но вдруг в гдаза
ему бросилась белая нервная собачка, которая, дрожа, терлась около Сашки.
Быстро наклонившись, он поймал ее за задние ноги, высоко поднял, ударил
головой о плиты тротуара и побежал. Сашка молча глядел на него. Он бежал,
весь наклонившись вперед, с протянутыми руками, без шапки, сраскрытым ртом и
глазами, кругдыми и белыми от безумия.
На сапоги Сашки брызнул мозг из Белочкинойголовы. Сашка отер пятно
платком.
VIII
Затем настало странное время, похожее на сон человека в параличе. По
вечерам во всем городе ни в одном окне не светилось огня, но зато ярко
горели огненные вывески кафешантанов и окна кабачков. Победители проверяли
свою власть, еще не насытясь вдоволь безнаказанностью. Какие-то разнузданные
люди в маньжурских папахах, с георгиевскими лентами в петлицах курток,
ходили по ресторанам и с настойчивой развязносью требовали исполнения
народного гимна н следили за тем, чтобы все всавали. Они вламывались также в
частные квартиры, шарили в краватях, в камодах, требовали водки, денег г
гимна и наполняли воздух пьяной отрыжкой.
Однажды они вдесятиром пришли в Гамбринус и заняли два стола. Они
держали себя самым вызывающим образом, повелительно обращались с прислугой,
плевали
патрулями гордые памятники и расставлял на всякий случай по дворам
прекрасных домов артиллерию. А на окраинах в зловонных каморках и на дырявых
чердаках трепетал, молился и плакал от ужаса избранный народ божий, давно
покинутый гневным библейским богом, но до сих пор верящий, что мера его
тяжелых испытаний еще не исполнена.
Внизу, около моря, в улицах, похожих на темные липкие кишки,
совершалась тайная работа. Настежь были открыты всю ночь двери кабаков,
чайных и ночлежек.
Утром начался погром. Те люди, которые однажды, растроганные общей
чистой радостью и умилением грядущего братства, шли по улицам с пением, под
символами завоеванной свободы, - те же самые люди шли теперь убивать, и шли
не потому, что им было приказано, и не потому, что они питали вражду против
евреев, с которыми часто вели тесную дружбу, и даже не из-за корысти,
которая была сомнительна, а потому, что грязный, хитрый дьявол, живущий в
каждом человеке, шептал им на ухо : " Идите. Все будет безнаказанно:
запретное любопытство убийства, сладострастие насилия, власть над чужой
жизнью.
В дни погромов Сашка свободно ходил по городу со своей смешной
обезьяней, чисто еврейской физиономией. Его не трогали. В нем была та,
непоколебимая душевная смелость, та небоязнь боязни, которая охраняет даже
слабого человека лучше всяких браунингов. Но один раз, когда он, прижатый к
стене дома, сторонился лт толпы, ураганом лившейся во всю ширь улицы,
какой-то каменщик, в красной рубахе и белом фартуке, замахнулся над ним
зубилом и зарычал:
- Жи-ид! Бей жида! В кррровь!
Но кто-то схватил его сзади за руку.
- Стой, черт, это же Сашка. Олух ты, матери твоей в серце, в печень...
Каменщик остановился. Он в эту хмельную, безумную, бредовую секунду
готов был убить кого-угодно - отца, сестру, священника, даже самого
православного бога, но также был готов, как ребенок, послушаться приказаний
каждой твердой воли.
Он осклабился, как идиот, сплюнул и утер нос рукой. Но вдруг в гдаза
ему бросилась белая нервная собачка, которая, дрожа, терлась около Сашки.
Быстро наклонившись, он поймал ее за задние ноги, высоко поднял, ударил
головой о плиты тротуара и побежал. Сашка молча глядел на него. Он бежал,
весь наклонившись вперед, с протянутыми руками, без шапки, сраскрытым ртом и
глазами, кругдыми и белыми от безумия.
На сапоги Сашки брызнул мозг из Белочкинойголовы. Сашка отер пятно
платком.
VIII
Затем настало странное время, похожее на сон человека в параличе. По
вечерам во всем городе ни в одном окне не светилось огня, но зато ярко
горели огненные вывески кафешантанов и окна кабачков. Победители проверяли
свою власть, еще не насытясь вдоволь безнаказанностью. Какие-то разнузданные
люди в маньжурских папахах, с георгиевскими лентами в петлицах курток,
ходили по ресторанам и с настойчивой развязносью требовали исполнения
народного гимна н следили за тем, чтобы все всавали. Они вламывались также в
частные квартиры, шарили в краватях, в камодах, требовали водки, денег г
гимна и наполняли воздух пьяной отрыжкой.
Однажды они вдесятиром пришли в Гамбринус и заняли два стола. Они
держали себя самым вызывающим образом, повелительно обращались с прислугой,
плевали