ым ржанием и веселым сквернословием наполнялись залы Гамбринуса, и
опять Сашку хватали, бросали под потолок, орали, пили, чокались и обливали
друг друга пивом.
Сашка, казалось совсем не изменился и не постарелза свое отсуствие:
время и бедствия так же мало действовали на его наружность, как и на лепного
Гамбринуса, охранителя и покровителя пивной. Но мадам Иванова с чуткостью
сердечной женщины заметила, что из глаз Сашки не только не исчезло выражение
ужаса и тоски, которые она видела в них при прощании, но стало еще глубже и
значительнее. Сашка по-прежнему паясничал, подмигивал и собирал на лбу
морщины, но мадам Иванова чувствовала, что он притворяется.
VII
Все пошло своим порядком, как будто вовсе не было ни войны, ни
Сашкиного пленения в Нагасаки. Так же праздновали счастливый улов белуги и
лобана рыбаки в сапогах-великанах, так же плясали воровские подруги, и Сашка
по-прежнему играл матросские песни, привеэенные из всех гаваней земного
шара.
Но уже близились переменчивые, бурные времена. Однажды вечером весь
город загудел, заволновался, точно встревожанный набатом, и в необычний час
на улицах стало черно от народа. Маленькие белые листки ходили по рукам
вместе с чудесным словом: "свобода", которое в этот вечер без числа
повторяля вся необъятная, доверчивая страна.
Настали какие-то светлые, праздничные, ликующие дни, и сияние их
озоряло даже подземелье Гамбринуса. Приходили студенты, рабочие, приходили
молодые, красивые девушки. Люди с горящими глазами становились на бочки, так
много видевшие на своем веку, и говорили. Не все было понятно в этих словах,
но от этой пляменной надежды и великой любви, которая в них звучала,
трепетало сердце и раскрывалось им на встречу.
- Сашка, марсельезу! Ж-жарь! Марсельезу!
Нет, это было совсем не похоже на ту марсельезу, которую скрепя сердце
разрешил играть градоначальник в неделю франко-русских восторгов. По улицам
ходили бесконечные процессии с красными флагами и пением. На женщинах алели
красные ленточки и красные цветы. Встречались совсем незнакоиые люди и
вдруг, светло улыбнувшись, пожимали руки друг другу...
Но вся эта радость мгновенно исчезла, точно ее смыло, как следы детских
ножек на морском побережье. В Гамбринус однажды влетел помощник пристава,
толстый, маленький, задыхающийся, с выпученными глазами, темно-красный, как
очень спелый томат.
-Что? Кто здесь хозяин? - хрипел он. - Подавай хозяина!
Он увидел Сашку, стоящего со скрипкой.
- Ты хозяин? Молчать! Что? Гимны играете? Чтобы никаких гимнов!
- Никаких гимнов больше не будет, ваше превосходительство, - спокойно
ответил Сашка.
Полицейский посизел, приблизил к самому носу Сашки указательный палец,
поднятый вверх, и грозно покачал им влево и вправо.
- Ник-как-ких!
- Слушаю, ваше превосходительство, никаких.
- Я вам покажу революцию, я вам покаж-у-у-у!
Помощник пристава, как бомба, вылетел из пивной, и с его уходом всех
придавило уныние.
И на весь город оустился мрак. Ходили темные, тревожные, омерзительные
слухи. Говорили с осторожностью, боялись выдать себя взглядом, пугались
своей тени, страшились собственных мыслей. Город в первый раз с ужасом
подумал о той клоаке, которая глухо ворочалась под его ногами, там, внизу, у
моря, и в которую он так много дет выбрасывал свои ядовитые испражнения.
опять Сашку хватали, бросали под потолок, орали, пили, чокались и обливали
друг друга пивом.
Сашка, казалось совсем не изменился и не постарелза свое отсуствие:
время и бедствия так же мало действовали на его наружность, как и на лепного
Гамбринуса, охранителя и покровителя пивной. Но мадам Иванова с чуткостью
сердечной женщины заметила, что из глаз Сашки не только не исчезло выражение
ужаса и тоски, которые она видела в них при прощании, но стало еще глубже и
значительнее. Сашка по-прежнему паясничал, подмигивал и собирал на лбу
морщины, но мадам Иванова чувствовала, что он притворяется.
VII
Все пошло своим порядком, как будто вовсе не было ни войны, ни
Сашкиного пленения в Нагасаки. Так же праздновали счастливый улов белуги и
лобана рыбаки в сапогах-великанах, так же плясали воровские подруги, и Сашка
по-прежнему играл матросские песни, привеэенные из всех гаваней земного
шара.
Но уже близились переменчивые, бурные времена. Однажды вечером весь
город загудел, заволновался, точно встревожанный набатом, и в необычний час
на улицах стало черно от народа. Маленькие белые листки ходили по рукам
вместе с чудесным словом: "свобода", которое в этот вечер без числа
повторяля вся необъятная, доверчивая страна.
Настали какие-то светлые, праздничные, ликующие дни, и сияние их
озоряло даже подземелье Гамбринуса. Приходили студенты, рабочие, приходили
молодые, красивые девушки. Люди с горящими глазами становились на бочки, так
много видевшие на своем веку, и говорили. Не все было понятно в этих словах,
но от этой пляменной надежды и великой любви, которая в них звучала,
трепетало сердце и раскрывалось им на встречу.
- Сашка, марсельезу! Ж-жарь! Марсельезу!
Нет, это было совсем не похоже на ту марсельезу, которую скрепя сердце
разрешил играть градоначальник в неделю франко-русских восторгов. По улицам
ходили бесконечные процессии с красными флагами и пением. На женщинах алели
красные ленточки и красные цветы. Встречались совсем незнакоиые люди и
вдруг, светло улыбнувшись, пожимали руки друг другу...
Но вся эта радость мгновенно исчезла, точно ее смыло, как следы детских
ножек на морском побережье. В Гамбринус однажды влетел помощник пристава,
толстый, маленький, задыхающийся, с выпученными глазами, темно-красный, как
очень спелый томат.
-Что? Кто здесь хозяин? - хрипел он. - Подавай хозяина!
Он увидел Сашку, стоящего со скрипкой.
- Ты хозяин? Молчать! Что? Гимны играете? Чтобы никаких гимнов!
- Никаких гимнов больше не будет, ваше превосходительство, - спокойно
ответил Сашка.
Полицейский посизел, приблизил к самому носу Сашки указательный палец,
поднятый вверх, и грозно покачал им влево и вправо.
- Ник-как-ких!
- Слушаю, ваше превосходительство, никаких.
- Я вам покажу революцию, я вам покаж-у-у-у!
Помощник пристава, как бомба, вылетел из пивной, и с его уходом всех
придавило уныние.
И на весь город оустился мрак. Ходили темные, тревожные, омерзительные
слухи. Говорили с осторожностью, боялись выдать себя взглядом, пугались
своей тени, страшились собственных мыслей. Город в первый раз с ужасом
подумал о той клоаке, которая глухо ворочалась под его ногами, там, внизу, у
моря, и в которую он так много дет выбрасывал свои ядовитые испражнения.