Этим вопросом как-то до сих пор никто не интересовался. Все думали, что
Сашке столько же лет, сколко стенам пивной, маркизам, хохлам, лягушкам и
самому раскрашенному королю Гамбринусу, сторожившему вход.
- Сорок шесть. - Саша подумал. - А можт быть, сорок девять. Я сирота, -
прибавил он уныло.
- Так вы пойдите, обьясните кому следует.
- Так я уже ходил, мадам Иванова, я уже обьяснял.
- И...Ну?
- Ну, мне ответили: пархатый жид, жидовская морда, поговори еще -
попадешь в клоповник... И дали вот сюда.
Вечером новость стала известной всему Гамбринусу, и из сочувствия Сашку
напоили мертвецки. Он пробовал кривляться, гримастничать, прищуривать глаза,
но из его кротких смешных глаз глядели грусть и ужас. Один здоровенный
рабочий, ремеслом кательщик, вдруг вызвался идти на войну вместо Сашки. Всем
была ясна очевидная глупость такого предложения, но Сашка растрогался,
прослезился, обнял котельного мастера и тут же подарил ему свою скрипку.
АБелочку он оставил буфетчице.
- Мадам Иванова, вы же смотрите за собачкой. Может, я и не вернусь, так
будет вам память о Сашке. Белинька, собачка моя! Смотрите, облизывается. Ах
ты, моя бедная... И ее попрошу вас, мадам Иванова. У меня за хозяином
остались деньги, так вы получите и отправьте... Я вам напишу адреса. В
Гомеле у меня есть двоюродный брат, у него семья, и еще в Жмеринке живет
вдова племянника. Я им каждый месяц...Что ж мы, евреи, такой народ...мы
любим родственников. А я сирота, я одинокий. Прощайте же, мадам Иванова.
- Прощайте, Саша! Давайте хоть поцелуемся на прощание-то. Сколько
лет... И - вы не сердитесь - я вас перекрещу на дорогу.
Сашкины глаза были глубоко печальны, но он не мог удержаться, чтобы не
спаясничать напоследок:
- А что, мадам Иванова, я от русского креста не подохну?
VI
Гамбринус опустел и заглох,точно он осиротел без Сашки и его скрипки.
Хозяин пробовал было пригласить в виде приманки квартет бродячих
мандолинистов, из которых один,одетый опереточным англичанином с рыжими
баками и наклейным носом, в клетчатых панталонах и в воротничке выше ушей,
исполнял с эстрады комические куплеты и бесстыдные телодвижения. Но квартет
не имел ровно никакого успеха: наоборорт, мандолинистам свистали и бросали в
них огрызками сосисок, а главного комика однажды поколотили тендеровские
рыбаки за непочтительный отзыв о Сашке.
Однако, по старой памяти, Гамбринус еще посещался морскими и портовыми
молодцами из тех, кого война не повлекла на смерть и страдания. Сначала о
Сашке вспоминали каждый вечер:
-Эх, Сашку бы теперь! Душе без него тесно...
- Да-а... Где-то ты витаешь, мил-любезный друг, Сашенька?
В полях Манжу-у-урии далеко...-
заводил кто-нибудь новую сезонную песню, смущенно замолкал, а другой
произносил неожиданно:
- Раны бывают сквозные, колотые и рубленные. А бывают и рваные...
Сибе с победой проздравляю,
Тябе с оторванной рукой...
- Постой, не скули... Мадам Иванова, от Сашки нет ли каких известий?
Письма или открыточки?
Мадам Иванова теперь целыми вечерами читала газету, дерха ее от себя на
расстоянии вытянутой руки, отклонив голову и шевеля губами. Белочка лежала у
нее на коленях и мирно похрапывала. Буфетчица далеко уже не походила на
бодрого капитана, стоящего на посту, а ее команда бродила по пивной вялая и
заспанная.
Сашке столько же лет, сколко стенам пивной, маркизам, хохлам, лягушкам и
самому раскрашенному королю Гамбринусу, сторожившему вход.
- Сорок шесть. - Саша подумал. - А можт быть, сорок девять. Я сирота, -
прибавил он уныло.
- Так вы пойдите, обьясните кому следует.
- Так я уже ходил, мадам Иванова, я уже обьяснял.
- И...Ну?
- Ну, мне ответили: пархатый жид, жидовская морда, поговори еще -
попадешь в клоповник... И дали вот сюда.
Вечером новость стала известной всему Гамбринусу, и из сочувствия Сашку
напоили мертвецки. Он пробовал кривляться, гримастничать, прищуривать глаза,
но из его кротких смешных глаз глядели грусть и ужас. Один здоровенный
рабочий, ремеслом кательщик, вдруг вызвался идти на войну вместо Сашки. Всем
была ясна очевидная глупость такого предложения, но Сашка растрогался,
прослезился, обнял котельного мастера и тут же подарил ему свою скрипку.
АБелочку он оставил буфетчице.
- Мадам Иванова, вы же смотрите за собачкой. Может, я и не вернусь, так
будет вам память о Сашке. Белинька, собачка моя! Смотрите, облизывается. Ах
ты, моя бедная... И ее попрошу вас, мадам Иванова. У меня за хозяином
остались деньги, так вы получите и отправьте... Я вам напишу адреса. В
Гомеле у меня есть двоюродный брат, у него семья, и еще в Жмеринке живет
вдова племянника. Я им каждый месяц...Что ж мы, евреи, такой народ...мы
любим родственников. А я сирота, я одинокий. Прощайте же, мадам Иванова.
- Прощайте, Саша! Давайте хоть поцелуемся на прощание-то. Сколько
лет... И - вы не сердитесь - я вас перекрещу на дорогу.
Сашкины глаза были глубоко печальны, но он не мог удержаться, чтобы не
спаясничать напоследок:
- А что, мадам Иванова, я от русского креста не подохну?
VI
Гамбринус опустел и заглох,точно он осиротел без Сашки и его скрипки.
Хозяин пробовал было пригласить в виде приманки квартет бродячих
мандолинистов, из которых один,одетый опереточным англичанином с рыжими
баками и наклейным носом, в клетчатых панталонах и в воротничке выше ушей,
исполнял с эстрады комические куплеты и бесстыдные телодвижения. Но квартет
не имел ровно никакого успеха: наоборорт, мандолинистам свистали и бросали в
них огрызками сосисок, а главного комика однажды поколотили тендеровские
рыбаки за непочтительный отзыв о Сашке.
Однако, по старой памяти, Гамбринус еще посещался морскими и портовыми
молодцами из тех, кого война не повлекла на смерть и страдания. Сначала о
Сашке вспоминали каждый вечер:
-Эх, Сашку бы теперь! Душе без него тесно...
- Да-а... Где-то ты витаешь, мил-любезный друг, Сашенька?
В полях Манжу-у-урии далеко...-
заводил кто-нибудь новую сезонную песню, смущенно замолкал, а другой
произносил неожиданно:
- Раны бывают сквозные, колотые и рубленные. А бывают и рваные...
Сибе с победой проздравляю,
Тябе с оторванной рукой...
- Постой, не скули... Мадам Иванова, от Сашки нет ли каких известий?
Письма или открыточки?
Мадам Иванова теперь целыми вечерами читала газету, дерха ее от себя на
расстоянии вытянутой руки, отклонив голову и шевеля губами. Белочка лежала у
нее на коленях и мирно похрапывала. Буфетчица далеко уже не походила на
бодрого капитана, стоящего на посту, а ее команда бродила по пивной вялая и
заспанная.