росил Щавинский.
- Кого? Чехова? Антошу? Еще бы, черт побери!.. Друзья! Пили мы с ним
здорово... Хоть ты, говорит, и седьмой, а все-таки дурак...
- Вы с ним там на Востоке виделись? - быстро спросил Щавинский.
- Как же, обязательно на Востоке. Мы, брат, бывало, с Антон
Петровичем... Хоть ты и седьмой, а...
Пока он говорил, Щавинский внимательно наблюдал за ним. Все у него было
обычное, чисто армейское: голос, манеры, поношенный мундир, бедный и
грубый язык. Щавинскому приходилось видеть сотни таких забулдыг-капитанов,
как он. Так же они осклаблялись и чертыхались, расправляли усы влево и
вправо молодцеватыми движениями, так же вздергивали вверх плечи,
оттопыривали локти, картинно опирались на шашку и щелкали воображаемыми
шпорами. Но было в нем и что-то совсем особенное, затаенное, чего
Щавинский никогда не видал и не мог определить, - какая-то внутренняя
напряженная, нервная сила. Было похоже на то, что Щавинский вовсе не
удивился бы, если бы вдруг этот хрипящий и пьяный бурбон заговорил о
тонких и умных вещах, непринужденно и ясно, изящным языком, но не удивился
бы также какой-нибудь безумной, внезапной, горячечной, даже кровавой
выходке со стороны штабс-капитана.
В лице его поражало Щавинского то разное впечатление, которое
производили его фас и профиль. Сбоку это было обыкновенное русское,
чуть-чуть калмыковатое лицо: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх
черепом, русский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в
усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон
лица темно-желтый от загара... Но, поворачиваясь лицом к Щавинскому, он
сейчас же начинал ему кого-то напоминать. Что-то чрезвычайно знакомое, но
такое, чего никак нельзя было ухватить, чувствовалось в этих узеньких,
зорких, ярко-кофейных глазках с разрезом наискось, в тревожном изгибе
черных бровей, идущих от переносья кверху, в энергичной сухости кожи,
крепко обтягивавшей мощные скулы, а главное, в общем выражении этого лица
- злобного, насмешливого, умного, пожалуй, даже высокомерного, но не
человеческого, а скорее звериного, а еще вернее - лица, принадлежащего
существу с другой планеты.
"Точно я его во сне видел", - подумал Щавинский.
Всматриваясь, он невольно прищурился и наклонил голову набок.
Рыбников тотчас же повернулся к нему и захохотал нервно и громко:
- Что вы на меня любуетесь, господин писатель? Интересно? Я. - Он
возвысил голос и с смешной гордостью ударил себя кулаком в грудь. - Я
штабс-капитан Рыбников. Рыб-ни-ков! Православный русский воин, не считая,
бьет врагов. Такая есть солдатская русская песня. Что? Не верно?
Кодлубцев, бегая пером по бумаге и не глядя на Рыбникова, бросил
небрежно:
- И, не считаясь, сдается в плен.
Рыбников быстро бросил взгляд на Кодлубцева, и Щавинский заметил, как в
его коричневых глазах блеснули странные желто-зеленые огоньки. Но это было
только на мгновение. Тотчас же штабс-капитан захохотал, развел руками и
звонко хлопнул себя по ляжкам.
- Ничего не поделаешь - божья воля. Недаром говорится в пословице:
нашла коса на камень. Что? Не верно? - Он обратился вдруг к Щавинскому,
слегка потрепал его рукою по колену и издал губами безнадежный звук: фить!
- Мы все авось, да кое-как, да как-нибудь - тяп да ляп. К местности не
умеем применяться, снаряды
- Кого? Чехова? Антошу? Еще бы, черт побери!.. Друзья! Пили мы с ним
здорово... Хоть ты, говорит, и седьмой, а все-таки дурак...
- Вы с ним там на Востоке виделись? - быстро спросил Щавинский.
- Как же, обязательно на Востоке. Мы, брат, бывало, с Антон
Петровичем... Хоть ты и седьмой, а...
Пока он говорил, Щавинский внимательно наблюдал за ним. Все у него было
обычное, чисто армейское: голос, манеры, поношенный мундир, бедный и
грубый язык. Щавинскому приходилось видеть сотни таких забулдыг-капитанов,
как он. Так же они осклаблялись и чертыхались, расправляли усы влево и
вправо молодцеватыми движениями, так же вздергивали вверх плечи,
оттопыривали локти, картинно опирались на шашку и щелкали воображаемыми
шпорами. Но было в нем и что-то совсем особенное, затаенное, чего
Щавинский никогда не видал и не мог определить, - какая-то внутренняя
напряженная, нервная сила. Было похоже на то, что Щавинский вовсе не
удивился бы, если бы вдруг этот хрипящий и пьяный бурбон заговорил о
тонких и умных вещах, непринужденно и ясно, изящным языком, но не удивился
бы также какой-нибудь безумной, внезапной, горячечной, даже кровавой
выходке со стороны штабс-капитана.
В лице его поражало Щавинского то разное впечатление, которое
производили его фас и профиль. Сбоку это было обыкновенное русское,
чуть-чуть калмыковатое лицо: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх
черепом, русский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в
усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон
лица темно-желтый от загара... Но, поворачиваясь лицом к Щавинскому, он
сейчас же начинал ему кого-то напоминать. Что-то чрезвычайно знакомое, но
такое, чего никак нельзя было ухватить, чувствовалось в этих узеньких,
зорких, ярко-кофейных глазках с разрезом наискось, в тревожном изгибе
черных бровей, идущих от переносья кверху, в энергичной сухости кожи,
крепко обтягивавшей мощные скулы, а главное, в общем выражении этого лица
- злобного, насмешливого, умного, пожалуй, даже высокомерного, но не
человеческого, а скорее звериного, а еще вернее - лица, принадлежащего
существу с другой планеты.
"Точно я его во сне видел", - подумал Щавинский.
Всматриваясь, он невольно прищурился и наклонил голову набок.
Рыбников тотчас же повернулся к нему и захохотал нервно и громко:
- Что вы на меня любуетесь, господин писатель? Интересно? Я. - Он
возвысил голос и с смешной гордостью ударил себя кулаком в грудь. - Я
штабс-капитан Рыбников. Рыб-ни-ков! Православный русский воин, не считая,
бьет врагов. Такая есть солдатская русская песня. Что? Не верно?
Кодлубцев, бегая пером по бумаге и не глядя на Рыбникова, бросил
небрежно:
- И, не считаясь, сдается в плен.
Рыбников быстро бросил взгляд на Кодлубцева, и Щавинский заметил, как в
его коричневых глазах блеснули странные желто-зеленые огоньки. Но это было
только на мгновение. Тотчас же штабс-капитан захохотал, развел руками и
звонко хлопнул себя по ляжкам.
- Ничего не поделаешь - божья воля. Недаром говорится в пословице:
нашла коса на камень. Что? Не верно? - Он обратился вдруг к Щавинскому,
слегка потрепал его рукою по колену и издал губами безнадежный звук: фить!
- Мы все авось, да кое-как, да как-нибудь - тяп да ляп. К местности не
умеем применяться, снаряды