кливым патриотизмом. Все уже знали наизусть, что
он служил в корпусном обозе, под Ляояном контужен в голову, а при
Мукденском отступлении ранен в ногу. Почему он, черт меня возьми, до сих
пор не получает пособия?! Отчего ему не выдают до сих пор суточных и
прогонных? А жалованье за два прошлых месяца? Абсолютно он готов пролить
последнюю, черт ее побери, каплю крови за царя, престол и отечество, и он
сейчас же вернется на Дальний Восток, как только заживет его раненая нога.
Но - сто чертей! - проклятая нога не хочет заживать... Вообразите себе -
нагноение! Да вот, посмотрите сами. - И он ставил больную ногу на стул и
уже с готовностью засучивал кверху панталоны, но всякий раз его
останавливали с брезгливой и сострадательной стыдливостью. Его суетливая и
нервная развязность, его запуганность, странно граничившая с наглостью,
его глупость и привязчивое, праздное любопытство выводили из себя людей,
занятых важной и страшно ответственной бумажной работой.
Напрасно ему объясняли со всевозможной кротостью, что он обращается в
неподлежащее место, что ему надобно направиться туда-то, что следует
представить такие-то и такие-то бумаги, что его известят о результате, -
он ничего, решительно ничего не понимал. Но и очень сердиться на него было
невозможно: так он был беззащитен, пуглив и наивен и, если его с досадой
обрывали, он только улыбался, обнажая десны с идиотским видом, торопливо и
многократно кланялся и потирал смущенно руки. Или вдруг произносил
заискивающим хриплым голосом:
- Пожалуйста... не одолжите ли папиросочку? Смерть покурить хочется, а
папирос купить не на что. Яко наг, яко благ... Бедность, как говорится, не
порок, но большое свинство.
Этим он обезоруживал самых придирчивых и мрачных чиновников. Ему давали
папироску и позволяли присесть у краешка стола. Против воли и, конечно,
небрежно ему даже отвечали на его назойливые расспросы о течении поенных
событий. Было, впрочем, много трогательного, детски искреннего в том
болезненном любопытстве, с которым этот несчастный, замурзанный,
обнищавший раненый армеец следит за войной. Просто-напросто,
по-человечеству, хотелось его успокоить, осведомить и ободрить, и оттого с
ним говорили откровеннее, чем с другими.
Интерес его ко всему, что касалось русско-японских событий, простирался
до того, что в то время, когда для него наводили какую-нибудь путаную
деловую справку, он слонялся из комнаты в комнату, от стола к столу, и как
только улавливал где-нибудь два слова о войне, то сейчас же подходил и
прислушивался с своей обычной напряженной и глуповатой улыбкой.
Когда он наконец уходил, то оставлял по себе вместе с чувством
облегчения какое-то смутное, тяжелое и тревожное сожаление. Нередко
чистенькие, выхоленные штабные офицеры говорили о нем с благородной
горечью:
- И это русские офицеры! Посмотрите на этот тип. Ну, разве не ясно,
почему мы проигрываем сражение за сражением? Тупость, бестолковость,
полное отсутствие чувства собственного достоинства... Бедная Россия!..
В эти хлопотливые дни штабс-капитан Рыбников нанял себе номер в
грязноватой гостинице близ вокзала. Хотя при нем и был собственный паспорт
запасного офицера, но он почему-то нашел нужным заявить, что его бумаги
находятся пока в комендантском управлении. Сюда же в гостиницу он перевез
и свои вещи - портплед с о
он служил в корпусном обозе, под Ляояном контужен в голову, а при
Мукденском отступлении ранен в ногу. Почему он, черт меня возьми, до сих
пор не получает пособия?! Отчего ему не выдают до сих пор суточных и
прогонных? А жалованье за два прошлых месяца? Абсолютно он готов пролить
последнюю, черт ее побери, каплю крови за царя, престол и отечество, и он
сейчас же вернется на Дальний Восток, как только заживет его раненая нога.
Но - сто чертей! - проклятая нога не хочет заживать... Вообразите себе -
нагноение! Да вот, посмотрите сами. - И он ставил больную ногу на стул и
уже с готовностью засучивал кверху панталоны, но всякий раз его
останавливали с брезгливой и сострадательной стыдливостью. Его суетливая и
нервная развязность, его запуганность, странно граничившая с наглостью,
его глупость и привязчивое, праздное любопытство выводили из себя людей,
занятых важной и страшно ответственной бумажной работой.
Напрасно ему объясняли со всевозможной кротостью, что он обращается в
неподлежащее место, что ему надобно направиться туда-то, что следует
представить такие-то и такие-то бумаги, что его известят о результате, -
он ничего, решительно ничего не понимал. Но и очень сердиться на него было
невозможно: так он был беззащитен, пуглив и наивен и, если его с досадой
обрывали, он только улыбался, обнажая десны с идиотским видом, торопливо и
многократно кланялся и потирал смущенно руки. Или вдруг произносил
заискивающим хриплым голосом:
- Пожалуйста... не одолжите ли папиросочку? Смерть покурить хочется, а
папирос купить не на что. Яко наг, яко благ... Бедность, как говорится, не
порок, но большое свинство.
Этим он обезоруживал самых придирчивых и мрачных чиновников. Ему давали
папироску и позволяли присесть у краешка стола. Против воли и, конечно,
небрежно ему даже отвечали на его назойливые расспросы о течении поенных
событий. Было, впрочем, много трогательного, детски искреннего в том
болезненном любопытстве, с которым этот несчастный, замурзанный,
обнищавший раненый армеец следит за войной. Просто-напросто,
по-человечеству, хотелось его успокоить, осведомить и ободрить, и оттого с
ним говорили откровеннее, чем с другими.
Интерес его ко всему, что касалось русско-японских событий, простирался
до того, что в то время, когда для него наводили какую-нибудь путаную
деловую справку, он слонялся из комнаты в комнату, от стола к столу, и как
только улавливал где-нибудь два слова о войне, то сейчас же подходил и
прислушивался с своей обычной напряженной и глуповатой улыбкой.
Когда он наконец уходил, то оставлял по себе вместе с чувством
облегчения какое-то смутное, тяжелое и тревожное сожаление. Нередко
чистенькие, выхоленные штабные офицеры говорили о нем с благородной
горечью:
- И это русские офицеры! Посмотрите на этот тип. Ну, разве не ясно,
почему мы проигрываем сражение за сражением? Тупость, бестолковость,
полное отсутствие чувства собственного достоинства... Бедная Россия!..
В эти хлопотливые дни штабс-капитан Рыбников нанял себе номер в
грязноватой гостинице близ вокзала. Хотя при нем и был собственный паспорт
запасного офицера, но он почему-то нашел нужным заявить, что его бумаги
находятся пока в комендантском управлении. Сюда же в гостиницу он перевез
и свои вещи - портплед с о