е, встаю и присаживаюсь за столик.
Теперь мне совсем не видно лица моего приятеля, - между нами лампа и
аппарат, - но моя рука лежит так близко около его руки, что я ощущаю
исходящий из нее теплый ровный ток.
- Это вышло точь-в-точь как бывает в водевилях, - говорит он своим
нервным, высоким, чуть хриплым, очень приятным голосом. - Она была
влюблена по уши в моего товарища Деспот-Зинович-Братошинского, а я был
влюблен в нее. Деспот же, городской лев и донжуан, порхал только с цветка
на цветок и обедал и ужинал, по крайней мере, в десяти семействах, где
были барышни-невесты. Однако он был чудесный парень, широкий и добрый
человек. Его раздавил поезд, когда он был начальником станции Волчьей. Я
об ее любви ничего не знал... Нет, это, пожалуй, неверно... Я... как бы
выразиться... я в этом отношении точно заклеил воском свои глаза и уши. И
вот она сидит за пианино, а я около нее сбоку. Она берет, не глядя на
клавиши, какие-то аккорды, слегка повернув ко мне опущенную голову, и
говорит об одном человеке, которого она любит, несмотря на его недостатки;
говорит, что она скорее умрет, чем обнаружит перед ним свое чувство, что
этот человек с ней исключительно любезен и внимателен, но что она не знает
его мыслей и намерений, - может быть, он только играет сердцем бедной
девушки, и так далее в том же роде. Я же, идиот, нахожусь в полной
уверенности, что иносказательная речь идет обо мне, и с жаром уверяю ее,
что, наоборот, "он" любит ее больше жизни, родины, чести и прочее. Он
готов на все жертвы, и все в этом роде. Что касается недостатков, то к
недостаткам привыкают, и так далее... Тогда она вся розовеет каким-то
чудесным розовым сиянием, ресницы у нее влажны, и она шепчет едва слышно:
"Благодарю вас, вы навсегда останетесь моим лучшим другом, но только, ради
бога, ни одного слова ему, Деспоту". Я раскрываю рот, молчу несколько
секунд, наконец, заикаясь и точно свалившись с луны, спрашиваю: "Почему же
именно... ему... Деспоту?" Тогда она пристально вглядывается в мои глаза,
мы сразу понимаем друг друга, и она внезапно разражается громким,
долгим-долгим хохотом... Что ж, конечно, смешно, совсем как в водевиле. Но
я хотел в эту ночь отравиться... Не отравился, а напился в клубе, как
свинья, первый и единственный раз в жизни. А на следующий день я подал
прошение о переводе сюда...
Он замолкает и прислушивается к стуку аппарата. Но зовут не его, и он
продолжает:
- В другой раз была настоящая, не водевильная, а большая, нежная любовь
с обеих сторон. Это случилось, когда я ездил позапрошлым летом в отпуск к
себе в Житомир. Была лунная ночь с соловьями, с ароматами сирени и белой
акации, с далекой музыкой из городского сада. Мы ходили по саду, - сад у
них громадный, плодовый, - и я держал ее руку в моей. Она первая сказала
мне, что любит меня и никого никогда не полюбит, кроме меня. Она говорила,
что любит меня таким, как я есть, и что больше всего любит мою душу и...
там разные милые, сладкие, волшебные слова. И вот мы вышли на открытое
место, на площадку для гигантских шагов. Луна светила нам в спину, и на
утоптанной гладкой земле легли две резкие тени: одна - длинная, стройная,
с прелестной, немного склоненной набок головкой, с высокой шеей, с тонкой
талией, а другая - моя... Ну, вот... Тогда я закрыл лицо руками,
забормотал что-то и убежал... Да, уб
Теперь мне совсем не видно лица моего приятеля, - между нами лампа и
аппарат, - но моя рука лежит так близко около его руки, что я ощущаю
исходящий из нее теплый ровный ток.
- Это вышло точь-в-точь как бывает в водевилях, - говорит он своим
нервным, высоким, чуть хриплым, очень приятным голосом. - Она была
влюблена по уши в моего товарища Деспот-Зинович-Братошинского, а я был
влюблен в нее. Деспот же, городской лев и донжуан, порхал только с цветка
на цветок и обедал и ужинал, по крайней мере, в десяти семействах, где
были барышни-невесты. Однако он был чудесный парень, широкий и добрый
человек. Его раздавил поезд, когда он был начальником станции Волчьей. Я
об ее любви ничего не знал... Нет, это, пожалуй, неверно... Я... как бы
выразиться... я в этом отношении точно заклеил воском свои глаза и уши. И
вот она сидит за пианино, а я около нее сбоку. Она берет, не глядя на
клавиши, какие-то аккорды, слегка повернув ко мне опущенную голову, и
говорит об одном человеке, которого она любит, несмотря на его недостатки;
говорит, что она скорее умрет, чем обнаружит перед ним свое чувство, что
этот человек с ней исключительно любезен и внимателен, но что она не знает
его мыслей и намерений, - может быть, он только играет сердцем бедной
девушки, и так далее в том же роде. Я же, идиот, нахожусь в полной
уверенности, что иносказательная речь идет обо мне, и с жаром уверяю ее,
что, наоборот, "он" любит ее больше жизни, родины, чести и прочее. Он
готов на все жертвы, и все в этом роде. Что касается недостатков, то к
недостаткам привыкают, и так далее... Тогда она вся розовеет каким-то
чудесным розовым сиянием, ресницы у нее влажны, и она шепчет едва слышно:
"Благодарю вас, вы навсегда останетесь моим лучшим другом, но только, ради
бога, ни одного слова ему, Деспоту". Я раскрываю рот, молчу несколько
секунд, наконец, заикаясь и точно свалившись с луны, спрашиваю: "Почему же
именно... ему... Деспоту?" Тогда она пристально вглядывается в мои глаза,
мы сразу понимаем друг друга, и она внезапно разражается громким,
долгим-долгим хохотом... Что ж, конечно, смешно, совсем как в водевиле. Но
я хотел в эту ночь отравиться... Не отравился, а напился в клубе, как
свинья, первый и единственный раз в жизни. А на следующий день я подал
прошение о переводе сюда...
Он замолкает и прислушивается к стуку аппарата. Но зовут не его, и он
продолжает:
- В другой раз была настоящая, не водевильная, а большая, нежная любовь
с обеих сторон. Это случилось, когда я ездил позапрошлым летом в отпуск к
себе в Житомир. Была лунная ночь с соловьями, с ароматами сирени и белой
акации, с далекой музыкой из городского сада. Мы ходили по саду, - сад у
них громадный, плодовый, - и я держал ее руку в моей. Она первая сказала
мне, что любит меня и никого никогда не полюбит, кроме меня. Она говорила,
что любит меня таким, как я есть, и что больше всего любит мою душу и...
там разные милые, сладкие, волшебные слова. И вот мы вышли на открытое
место, на площадку для гигантских шагов. Луна светила нам в спину, и на
утоптанной гладкой земле легли две резкие тени: одна - длинная, стройная,
с прелестной, немного склоненной набок головкой, с высокой шеей, с тонкой
талией, а другая - моя... Ну, вот... Тогда я закрыл лицо руками,
забормотал что-то и убежал... Да, уб