лучшими брильянтами в венце истинного
христианства. Когда я беру в свои руки их слабые, нежные, чуткие и
беспомощные ручки, у меня в сердце такое чувство, точно ко мне ласкается
больной ребенок. И когда я думаю о Сашиной душе, она мне представляется
чем-то вроде большой прекрасной бабочки, - такой трепетной, робкой и
нежной, что малейшее грубое прикосновение сомнет и оскорбит красоту ее
крыльев. Он кроток, бессребреник, ко всему живому благожелателен и ни о
ком ни разу не отозвался дурно. Иногда он говорит мне с ласковой,
чуть-чуть укоризненной насмешкой:
- Несправедливые вы люди, господа писатели. Как только у вас в романе
или повести появится телеграфист, - так непременно какой-то олух царя
небесного, станционный хлыщ, что-то вроде интендантского писаря. Поет под
гитару лакейские романсы, крутит усы и стреляет глазами в дам из первого
класса. Ей-богу же, милочка, такой тип перевелся пятьдесят лет тому назад.
Надо следить за жизнью. Вспомните-ка, как мы выдержали почтово-телеграфную
забастовку, а ведь у нас большинство - многосемейные. Знаете, милочка,
бедность-то везде плодуща, а жалованье наше - гроши. И если вышвырнут тебя
из телеграфа с волчьим паспортом - куда пойдешь? Так-то, милочка. Мне
сравнительно легко тогда было, я три языка знаю иностранных, в случае чего
не пропал бы. А другие, милочка, прямо несли на это дело свои головы и
потроха.
Никогда ему не изменяет его светлое, терпеливое, чуть приукрашенное
мягкой улыбкой благодушие. Вот и сейчас: у него висит на ленте очень
важная, срочная, едва ли не шифрованная телеграмма из-за границы, а он уже
больше четверти часа никак не может ее отправить, и все из-за того, что
главная передаточная станция занята с одной из промежуточных самым горячим
флиртом. Телеграфист с передаточной загадал барышне с промежуточной
какое-то слово, начинающееся на букву "л", и - такой насмешник! - стучит и
стучит все одни и те же знаки:
.-.. .-.. .-.. .-..
Но барышня никак не может отгадать этого трудного слова. Она пробует
"лампу, лошадь, лук, лагери, лимон, лихорадку".
- Лихорадка - похоже, но не то, - издевается передаточная станция.
"Лира, лава, лак, луна, лебедь", - мучается недогадливая барышня.
Тогда Врублевский, которому надоело ждать, считает нужным вмешаться.
- Барышня, подайте ему - "люблю" - и освободите линию: срочная.
- Подождут, - легкомысленно возражают с передаточной.
Но Врублевский делает развязному телеграфисту строгое замечание и через
минуту, не глядя на ленту, уже ловит привычным слухом покаянный ответ:
- Извините, товарищ, но вы сами были молоды и понимаете без слов.
Я вижу, как легкая улыбка раздвигает усы над толстыми, освещенными
губами Врублевского. Ему самому не больше двадцати шести лет, но все
сослуживцы относятся к нему, как к старику.
- Вот так они целыми вечерами и романсуют, - говорил он, перебирая
ленту, закрутившуюся кудрявыми завитками. - Что же, дай бог. Кажется, у
них дело серьезное. Он - славный мальчик, и Катерина Сергеевна - хорошая,
работящая девушка. Устроятся вместе на станции, и лучше не надо. И как это
прекрасно, что женщине наконец начинают давать настоящую работу. А то ведь
раньше им, бедняжкам, прямо деваться было некуда. Сиди и вымаливай у бога
жениха. Когда еще девушкой - отец ворчит: "Хлеб только даром ешь. Хоть бы
нашелся какой-нибудь болван, взял
христианства. Когда я беру в свои руки их слабые, нежные, чуткие и
беспомощные ручки, у меня в сердце такое чувство, точно ко мне ласкается
больной ребенок. И когда я думаю о Сашиной душе, она мне представляется
чем-то вроде большой прекрасной бабочки, - такой трепетной, робкой и
нежной, что малейшее грубое прикосновение сомнет и оскорбит красоту ее
крыльев. Он кроток, бессребреник, ко всему живому благожелателен и ни о
ком ни разу не отозвался дурно. Иногда он говорит мне с ласковой,
чуть-чуть укоризненной насмешкой:
- Несправедливые вы люди, господа писатели. Как только у вас в романе
или повести появится телеграфист, - так непременно какой-то олух царя
небесного, станционный хлыщ, что-то вроде интендантского писаря. Поет под
гитару лакейские романсы, крутит усы и стреляет глазами в дам из первого
класса. Ей-богу же, милочка, такой тип перевелся пятьдесят лет тому назад.
Надо следить за жизнью. Вспомните-ка, как мы выдержали почтово-телеграфную
забастовку, а ведь у нас большинство - многосемейные. Знаете, милочка,
бедность-то везде плодуща, а жалованье наше - гроши. И если вышвырнут тебя
из телеграфа с волчьим паспортом - куда пойдешь? Так-то, милочка. Мне
сравнительно легко тогда было, я три языка знаю иностранных, в случае чего
не пропал бы. А другие, милочка, прямо несли на это дело свои головы и
потроха.
Никогда ему не изменяет его светлое, терпеливое, чуть приукрашенное
мягкой улыбкой благодушие. Вот и сейчас: у него висит на ленте очень
важная, срочная, едва ли не шифрованная телеграмма из-за границы, а он уже
больше четверти часа никак не может ее отправить, и все из-за того, что
главная передаточная станция занята с одной из промежуточных самым горячим
флиртом. Телеграфист с передаточной загадал барышне с промежуточной
какое-то слово, начинающееся на букву "л", и - такой насмешник! - стучит и
стучит все одни и те же знаки:
.-.. .-.. .-.. .-..
Но барышня никак не может отгадать этого трудного слова. Она пробует
"лампу, лошадь, лук, лагери, лимон, лихорадку".
- Лихорадка - похоже, но не то, - издевается передаточная станция.
"Лира, лава, лак, луна, лебедь", - мучается недогадливая барышня.
Тогда Врублевский, которому надоело ждать, считает нужным вмешаться.
- Барышня, подайте ему - "люблю" - и освободите линию: срочная.
- Подождут, - легкомысленно возражают с передаточной.
Но Врублевский делает развязному телеграфисту строгое замечание и через
минуту, не глядя на ленту, уже ловит привычным слухом покаянный ответ:
- Извините, товарищ, но вы сами были молоды и понимаете без слов.
Я вижу, как легкая улыбка раздвигает усы над толстыми, освещенными
губами Врублевского. Ему самому не больше двадцати шести лет, но все
сослуживцы относятся к нему, как к старику.
- Вот так они целыми вечерами и романсуют, - говорил он, перебирая
ленту, закрутившуюся кудрявыми завитками. - Что же, дай бог. Кажется, у
них дело серьезное. Он - славный мальчик, и Катерина Сергеевна - хорошая,
работящая девушка. Устроятся вместе на станции, и лучше не надо. И как это
прекрасно, что женщине наконец начинают давать настоящую работу. А то ведь
раньше им, бедняжкам, прямо деваться было некуда. Сиди и вымаливай у бога
жениха. Когда еще девушкой - отец ворчит: "Хлеб только даром ешь. Хоть бы
нашелся какой-нибудь болван, взял