и примирения. Иногда случалось и поцарапаться... Олечка держалась в
стороне: она всегда отличалась благонравием и рассудительностью. На
праздниках все вместе ездили танцевать в Благородное собрание, в театры, в
цирк, на катки. Вместе устраивали елки и детские спектакли, красили на
пасху яйца и рядились на рождество. Часто боролись и возились, как молодые
собачки.
Так прошло три года. Леночка, как и всегда, уехала на лето с семьей к
себе в Жмакино, а когда вернулась осенью в Москву, то Возницын, увидев ее
в первый раз, раскрыл глаза и рот от изумления. Она по-прежнему осталась
некрасивой, но в ней было нечто более прекрасное, чем красота, тот розовый
сияющий расцвет первоначального девичества, который, бог знает каким
чудом, приходит внезапно и в какие-нибудь недели вдруг превращает
вчерашнюю неуклюжую, как подрастающий дог, большерукую, большеногую
девчонку в очаровательную девушку. Лицо у Леночки было еще покрыто крепким
деревенским румянцем, под которым чувствовалась горячая, весело текущая
кровь, плечи округлились, обрисовались бедра и точные, твердые очертания
грудей, все тело стало гибким, ловким и грациозным.
И отношения как-то сразу переменились. Переменились после того, как в
один из субботних вечеров, перед всенощной, Леночка и Возницын,
расшалившись в полутемной комнате, схватились бороться. Окна тогда еще
были открыты, из палисадника тянуло осенней ясной свежестью и тонким
винным запахом опавших листьев, и медленно, удар за ударом, плыл редкий,
меланхоличный звон большого колокола Борисоглебской церкви.
Они сильно обвили друг друга руками крест-накрест и, соединив их
позади, за спинами, тесно прижались телами, дыша друг другу в лицо. И
вдруг, покрасневши так ярко, что это было заметно даже в синих сумерках
вечера, опустив глаза, Леночка зашептала отрывисто, сердито и смущенно:
- Оставьте меня... пустите... Я не хочу...
И прибавила со злым взглядом влажных, блестящих глаз:
- Гадкий мальчишка.
Гадкий мальчишка стоял, опустив вниз и нелепо растопырив дрожащие руки.
Впрочем, у него и ноги дрожали, и лоб стал мокрым от внезапной испарины.
Он только что ощутил под своими руками ее тонкую, послушную, женственную
талию, так дивно расширяющуюся к стройным бедрам, он почувствовал на своей
груди упругое и податливое прикосновение ее крепких высоких девических
грудей и услышал запах ее тела - тот радостный пьяный запах распускающихся
тополевых почек и молодых побегов черной смородины, которыми они пахнут в
ясные, но мокрые весенние вечера, после мгновенного дождя, когда небо и
лужи пылают от зари и в воздухе гудят майские жуки.
Так начался для Возницына этот год любовного томления, буйных и горьких
мечтаний, единиц и тайных слез. Он одичал, стал неловок и грубоват от
мучительной застенчивости, ронял ежеминутно ногами стулья, зацеплял, как
граблями, руками за все шаткие предметы, опрокидывал за столом стаканы с
чаем и молоком. "Совсем наш Коленька охалпел", - добродушно говорила про
него Александра Милиевна.
Леночка издевалась над ним. А для него не было большей муки и большего
счастья, как стать тихонько за ее спиной, когда она рисовала, писала или
вышивала что-нибудь, и глядеть на ее склоненную шею с чудесной белой кожей
и с вьющимися легкими золотыми волосами на затылке, видеть, как коричневый
гимназический корсаж на ее груди то морщится тонкими