рассчитанные на то,
чтобы тратить на них наименьшие усилия, но его могучая, круглая шея,
выступавшая из косого ворота рубашки, длинные руки с огромными
рыжеволосыми кистями, наконец, широкая, свободно согнувшаяся спина -
говорили о телесной силе необычайных размеров.
Под влиянием упорного взгляда мальчика Бузыга невольно повернул к нему
голову. Глаза его сразу погасли, и лицо сделалось равнодушным.
- Ты что на меня задивился, хлопчик? - спросил он спокойно. - Как тебя
зовут?
- Василь, - ответил мальчик и тотчас же откашлялся: таким слабым и
свистящим показался ему собственный голос.
Козел угодливо хихикнул.
- Хе-хе-е! Ты его, Бузыга, спроси, что он будет делать, когда
подрастет? Перед тобой мы с ним балакали. Не хочу, говорит, Христа ради
просить, как ты. А я, говорит, буду как Бузыга... Я уж с него смеялся, аж
боки рвал! - соврал для чего-то Козел.
Мальчик быстро повернулся к деду. Его большие серые глаза потемнели,
расширились и загорелись гневом.
- Ладно. Молчи уж, - сказал он грубо, срывающимся детским басом.
- Ах ты, подсвинок! - воскликнул с удивлением и с неожиданной лаской в
голосе Бузыга. - А ну-ка, ходи ко мне. Горилку пьешь?
Он поставил Василя между своими коленами и большими, сильными руками
плотно обнял его тонкое тело.
- Пью! - храбро ответил мальчик.
- Эге, с тебя добрый воряга будет. Ну-ка, тяпни.
- Как бы не завредило? - с лицемерной заботливостью заметил Козел,
жадно глядя на бутылку.
- Молчи, старый лис. Останется и тебе, - успокоил его Бузыга.
Василь сделал большой глоток и закашлялся. Что-то отвратительное на
вкус, горячее, как огонь, обожгло ему горло и захватило дыхание. Несколько
минут он, как рыба, вытащенная из воды, ловил открытым ртом воздух и
страшно хрипел. Из глаз у него покатились слезы.
- От так. Теперь садись, казак, промеж казаками, - сказал Бузыга и
легонько оттолкнул от себя Василя. И, точно сразу забыв о мальчике, он
равнодушно заговорил с Козлом.
- Давно я собираюсь тебя спросить, где ты свои пальцы загубил? -
медленно ронял Бузыга низкие, ленивые звуки.
- Случай был такой, - с притворной неохотой ответил нищий. - Вышла
гистория из-за коней.
- Слыхал, что из-за коней... Ну?
- Ну, вот... Да тут нема ничего интересного, - мямлил Козел, протягивая
слова. Ему чрезвычайно хотелось подробно и долго поговорить об этом
страшном случае, разрезавшем пополам всю его жизнь, и он нарочно
настраивал внимание слушателей. - Тридцать лет назад это было. Может быть,
теперь нема и на свете того человека, который мне это сделал. Был он
немец. Колонист...
Василь лежал на спине. Всему его телу становилось тепло и как-то
необыкновенно, до смешного легко, а перед глазами зароилось бесчисленное
множество крошечных светлых точечек. Около него что-то говорили, двигались
чьи-то руки и головы, над ним тихо колебались низкие черные ветви каких-то
кустов и простиралось темное небо, но он видел и слышал все это, не
понимая, как будто не он, а кто-то чужой ему лежал здесь, на траве, в
густом лозняке. Потом он вдруг с удивительной ясностью услышал голос
старого нищего, и сознание вернулось к нему с новой обостренной силой и с
неожиданным глубоким вниманием к окружающему. И рассказ, который он слышал
от Козла, по крайней мере, раз тридцать, снова наполнил его душу
любоп
чтобы тратить на них наименьшие усилия, но его могучая, круглая шея,
выступавшая из косого ворота рубашки, длинные руки с огромными
рыжеволосыми кистями, наконец, широкая, свободно согнувшаяся спина -
говорили о телесной силе необычайных размеров.
Под влиянием упорного взгляда мальчика Бузыга невольно повернул к нему
голову. Глаза его сразу погасли, и лицо сделалось равнодушным.
- Ты что на меня задивился, хлопчик? - спросил он спокойно. - Как тебя
зовут?
- Василь, - ответил мальчик и тотчас же откашлялся: таким слабым и
свистящим показался ему собственный голос.
Козел угодливо хихикнул.
- Хе-хе-е! Ты его, Бузыга, спроси, что он будет делать, когда
подрастет? Перед тобой мы с ним балакали. Не хочу, говорит, Христа ради
просить, как ты. А я, говорит, буду как Бузыга... Я уж с него смеялся, аж
боки рвал! - соврал для чего-то Козел.
Мальчик быстро повернулся к деду. Его большие серые глаза потемнели,
расширились и загорелись гневом.
- Ладно. Молчи уж, - сказал он грубо, срывающимся детским басом.
- Ах ты, подсвинок! - воскликнул с удивлением и с неожиданной лаской в
голосе Бузыга. - А ну-ка, ходи ко мне. Горилку пьешь?
Он поставил Василя между своими коленами и большими, сильными руками
плотно обнял его тонкое тело.
- Пью! - храбро ответил мальчик.
- Эге, с тебя добрый воряга будет. Ну-ка, тяпни.
- Как бы не завредило? - с лицемерной заботливостью заметил Козел,
жадно глядя на бутылку.
- Молчи, старый лис. Останется и тебе, - успокоил его Бузыга.
Василь сделал большой глоток и закашлялся. Что-то отвратительное на
вкус, горячее, как огонь, обожгло ему горло и захватило дыхание. Несколько
минут он, как рыба, вытащенная из воды, ловил открытым ртом воздух и
страшно хрипел. Из глаз у него покатились слезы.
- От так. Теперь садись, казак, промеж казаками, - сказал Бузыга и
легонько оттолкнул от себя Василя. И, точно сразу забыв о мальчике, он
равнодушно заговорил с Козлом.
- Давно я собираюсь тебя спросить, где ты свои пальцы загубил? -
медленно ронял Бузыга низкие, ленивые звуки.
- Случай был такой, - с притворной неохотой ответил нищий. - Вышла
гистория из-за коней.
- Слыхал, что из-за коней... Ну?
- Ну, вот... Да тут нема ничего интересного, - мямлил Козел, протягивая
слова. Ему чрезвычайно хотелось подробно и долго поговорить об этом
страшном случае, разрезавшем пополам всю его жизнь, и он нарочно
настраивал внимание слушателей. - Тридцать лет назад это было. Может быть,
теперь нема и на свете того человека, который мне это сделал. Был он
немец. Колонист...
Василь лежал на спине. Всему его телу становилось тепло и как-то
необыкновенно, до смешного легко, а перед глазами зароилось бесчисленное
множество крошечных светлых точечек. Около него что-то говорили, двигались
чьи-то руки и головы, над ним тихо колебались низкие черные ветви каких-то
кустов и простиралось темное небо, но он видел и слышал все это, не
понимая, как будто не он, а кто-то чужой ему лежал здесь, на траве, в
густом лозняке. Потом он вдруг с удивительной ясностью услышал голос
старого нищего, и сознание вернулось к нему с новой обостренной силой и с
неожиданным глубоким вниманием к окружающему. И рассказ, который он слышал
от Козла, по крайней мере, раз тридцать, снова наполнил его душу
любоп