го своей шинелью. Ходил вместо него на саперные работы, а тот
отлеживался в землянке или играл в штос. По ночам проверял за него
сторожевые посты. А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузуки
вырезывали наши пикеты так же просто, как ярославская баба на огороде
срезает капустные кочни. Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все
обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа...
- Ну, а женщин, дедушка, женщин вы встречали любящих?
- О, конечно, Верочка. Я даже больше скажу: я уверен, что почти каждая
женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует,
обнимает, отдается - и она _уже_ мать. Для нее, если она любит, любовь
заключает весь смысл жизни - всю вселенную! Но вовсе не она виновата в
том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до
какого-то житейского удобства, до маленького развлечения. Виноваты
мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими
душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к
нежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это бывало. А
если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и
души человечества - поэты, романисты, музыканты, художники? Я на днях
читал историю Машеньки Леско и кавалера де Грие... Веришь ли, слезами
обливался... Ну скажи же, моя милая, по совести, разве каждая женщина в
глубине своего сердца не мечтает о такой любви - единой, всепрощающей, на
все готовой, скромной и самоотверженной?
- О, конечно, конечно, дедушка...
- А раз ее нет, женщины мстят. Пройдет еще лет тридцать... я не увижу,
но ты, может быть, увидишь, Верочка. Помяни мое слово, что лет через
тридцать женщины займут в мире неслыханную власть. Они будут одеваться,
как индийские идолы. Они будут попирать нас, мужчин, как презренных,
низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и капризы станут для нас
мучительными законами. И все оттого, что мы целыми поколениями не умели
преклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть. Знаешь закон:
сила действия равна силе противодействия.
Немного помолчав, он вдруг спросил:
- Скажи мне, Верочка, если только тебе не трудно, что это за история с
телеграфистом, о котором рассказывал сегодня князь Василий? Что здесь
правда и что выдумка, по его обычаю?
- Разве вам интересно, дедушка?
- Как хочешь, как хочешь, Вера. Если тебе почему-либо неприятно...
- Да вовсе нет. Я с удовольствием расскажу.
И она рассказала коменданту со всеми подробностями о каком-то безумце,
который начал преследовать ее своею любовью еще за два года до ее
замужества.
Она ни разу не видела его и не знает его фамилии. Он только писал ей и
в письмах подписывался Г.С.Ж. Однажды он обмолвился, что служит в каком-то
казенном учреждении маленьким чиновником, - о телеграфе он не упоминал ни
слова. Очевидно, он постоянно следил за ней, потому что в своих письмах
весьма точно указывал, где она бывала на вечерах, в каком обществе и как
была одета. Сначала письма его носили вульгарный и курьезно пылкий
характер, хотя и были вполне целомудренны. Но однажды Вера письменно
(кстати, не проболтайтесь, дедушка, об этом нашим: никто из них не знает)
попросила его не утруждать ее больше своими любовными излияниями. С тех
пор он замолчал о любви и стал писать лишь и
отлеживался в землянке или играл в штос. По ночам проверял за него
сторожевые посты. А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузуки
вырезывали наши пикеты так же просто, как ярославская баба на огороде
срезает капустные кочни. Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все
обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа...
- Ну, а женщин, дедушка, женщин вы встречали любящих?
- О, конечно, Верочка. Я даже больше скажу: я уверен, что почти каждая
женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует,
обнимает, отдается - и она _уже_ мать. Для нее, если она любит, любовь
заключает весь смысл жизни - всю вселенную! Но вовсе не она виновата в
том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до
какого-то житейского удобства, до маленького развлечения. Виноваты
мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими
душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к
нежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это бывало. А
если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и
души человечества - поэты, романисты, музыканты, художники? Я на днях
читал историю Машеньки Леско и кавалера де Грие... Веришь ли, слезами
обливался... Ну скажи же, моя милая, по совести, разве каждая женщина в
глубине своего сердца не мечтает о такой любви - единой, всепрощающей, на
все готовой, скромной и самоотверженной?
- О, конечно, конечно, дедушка...
- А раз ее нет, женщины мстят. Пройдет еще лет тридцать... я не увижу,
но ты, может быть, увидишь, Верочка. Помяни мое слово, что лет через
тридцать женщины займут в мире неслыханную власть. Они будут одеваться,
как индийские идолы. Они будут попирать нас, мужчин, как презренных,
низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и капризы станут для нас
мучительными законами. И все оттого, что мы целыми поколениями не умели
преклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть. Знаешь закон:
сила действия равна силе противодействия.
Немного помолчав, он вдруг спросил:
- Скажи мне, Верочка, если только тебе не трудно, что это за история с
телеграфистом, о котором рассказывал сегодня князь Василий? Что здесь
правда и что выдумка, по его обычаю?
- Разве вам интересно, дедушка?
- Как хочешь, как хочешь, Вера. Если тебе почему-либо неприятно...
- Да вовсе нет. Я с удовольствием расскажу.
И она рассказала коменданту со всеми подробностями о каком-то безумце,
который начал преследовать ее своею любовью еще за два года до ее
замужества.
Она ни разу не видела его и не знает его фамилии. Он только писал ей и
в письмах подписывался Г.С.Ж. Однажды он обмолвился, что служит в каком-то
казенном учреждении маленьким чиновником, - о телеграфе он не упоминал ни
слова. Очевидно, он постоянно следил за ней, потому что в своих письмах
весьма точно указывал, где она бывала на вечерах, в каком обществе и как
была одета. Сначала письма его носили вульгарный и курьезно пылкий
характер, хотя и были вполне целомудренны. Но однажды Вера письменно
(кстати, не проболтайтесь, дедушка, об этом нашим: никто из них не знает)
попросила его не утруждать ее больше своими любовными излияниями. С тех
пор он замолчал о любви и стал писать лишь и