ей. Ужасная это штука, когда
свежий и чистый мальчишка положит свою первую любовь к ногам старой,
опытной и властолюбивой развратницы. Если он сейчас выскочил невредим -
все равно в будущем считай его погибшим. Это - штамп на всю жизнь.
К рождеству он ей уже надоел. Она вернулась к одной из своих прежних,
испытанных пассий. А он не мог. Ходит за ней, как привидение. Измучился
весь, исхудал, почернел. Говоря высоким штилем - "смерть уже лежала на его
высоком челе". Ревновал он ее ужасно. Говорят, целые ночи простаивал под
ее окнами.
И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник. Я
и ее и его знал лично, но при этом происшествии не был. Как и всегда в
этих случаях, было много выпито. Обратно возвращались ночью пешком по
полотну железной дороги. Вдруг навстречу им идет товарный поезд. Идет
очень медленно вверх, по довольно крутому подъему. Дает свистки. И вот,
только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на
ухо прапорщику: "Вы все говорите, что любите меня. А ведь, если я вам
прикажу - вы, наверно, под поезд не броситесь". А он, ни слова не ответив,
бегом - и под поезд. Он-то, говорят, верно рассчитал, как раз между
передними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам и перерезало.
Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать. Да не осилил.
Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало.
- Ох, какой ужас! - воскликнула Вера.
- Пришлось прапорщику оставить службу. Товарищи собрали ему кое-какие
деньжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор
перед глазами и ей, и всему полку. И пропал человек... самым подлым
образом... Стал попрошайкой... замерз где-то на пристани в Петербурге.
А другой случай был совсем жалкий. И такая же женщина была, как и
первая, только молодая и красивая. Очень и очень нехорошо себя вела. На
что уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило. А
муж - ничего. Все знал, все видел и молчал. Друзья намекали ему, а он
только руками отмахивался. "Оставьте, оставьте... Не мое дело, не мое
дело... Пусть только Леночка будет счастлива!.." Такой олух!
Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым, субалтерном из
ихней роты. Так втроем и жили в двумужественном браке - точно это самый
законный вид супружества. А тут ваш полк двинули на войну. Наши дамы
провожали нас, провожала и она, и, право, даже смотреть было совестно:
хотя бы для приличия взглянула разок на мужа, - нет, повесилась на своем
поручике, как черт на сухой вербе, и не отходит. На прощанье, когда мы уже
уселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще мужу вслед, бесстыдница,
крикнула: "Помни же, береги Володю! Если что-нибудь с ним случится - уйду
из дому и никогда не вернусь. И детей заберу".
Ты, может быть, думаешь, что этот капитан был какая-нибудь тряпка?
размазня? стрекозиная душа? Ничуть. Он был храбрым солдатом. Под Зелеными
Горами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсот
человек осталось только четырнадцать. Дважды раненный - он отказался идти
на перевязочный пункт. Вот он был какой. Солдаты на него богу молились.
Но _она_ велела... Его Леночка ему велела!
И он ухаживал за этим трусом и лодырем Вишняковым, за этим трутнем
безмедовым, - как нянька, как мать. На ночлегах под дождем, в грязи, он
укутывал е
свежий и чистый мальчишка положит свою первую любовь к ногам старой,
опытной и властолюбивой развратницы. Если он сейчас выскочил невредим -
все равно в будущем считай его погибшим. Это - штамп на всю жизнь.
К рождеству он ей уже надоел. Она вернулась к одной из своих прежних,
испытанных пассий. А он не мог. Ходит за ней, как привидение. Измучился
весь, исхудал, почернел. Говоря высоким штилем - "смерть уже лежала на его
высоком челе". Ревновал он ее ужасно. Говорят, целые ночи простаивал под
ее окнами.
И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник. Я
и ее и его знал лично, но при этом происшествии не был. Как и всегда в
этих случаях, было много выпито. Обратно возвращались ночью пешком по
полотну железной дороги. Вдруг навстречу им идет товарный поезд. Идет
очень медленно вверх, по довольно крутому подъему. Дает свистки. И вот,
только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на
ухо прапорщику: "Вы все говорите, что любите меня. А ведь, если я вам
прикажу - вы, наверно, под поезд не броситесь". А он, ни слова не ответив,
бегом - и под поезд. Он-то, говорят, верно рассчитал, как раз между
передними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам и перерезало.
Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать. Да не осилил.
Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало.
- Ох, какой ужас! - воскликнула Вера.
- Пришлось прапорщику оставить службу. Товарищи собрали ему кое-какие
деньжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор
перед глазами и ей, и всему полку. И пропал человек... самым подлым
образом... Стал попрошайкой... замерз где-то на пристани в Петербурге.
А другой случай был совсем жалкий. И такая же женщина была, как и
первая, только молодая и красивая. Очень и очень нехорошо себя вела. На
что уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило. А
муж - ничего. Все знал, все видел и молчал. Друзья намекали ему, а он
только руками отмахивался. "Оставьте, оставьте... Не мое дело, не мое
дело... Пусть только Леночка будет счастлива!.." Такой олух!
Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым, субалтерном из
ихней роты. Так втроем и жили в двумужественном браке - точно это самый
законный вид супружества. А тут ваш полк двинули на войну. Наши дамы
провожали нас, провожала и она, и, право, даже смотреть было совестно:
хотя бы для приличия взглянула разок на мужа, - нет, повесилась на своем
поручике, как черт на сухой вербе, и не отходит. На прощанье, когда мы уже
уселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще мужу вслед, бесстыдница,
крикнула: "Помни же, береги Володю! Если что-нибудь с ним случится - уйду
из дому и никогда не вернусь. И детей заберу".
Ты, может быть, думаешь, что этот капитан был какая-нибудь тряпка?
размазня? стрекозиная душа? Ничуть. Он был храбрым солдатом. Под Зелеными
Горами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсот
человек осталось только четырнадцать. Дважды раненный - он отказался идти
на перевязочный пункт. Вот он был какой. Солдаты на него богу молились.
Но _она_ велела... Его Леночка ему велела!
И он ухаживал за этим трусом и лодырем Вишняковым, за этим трутнем
безмедовым, - как нянька, как мать. На ночлегах под дождем, в грязи, он
укутывал е