оящими, точно он рассматривал пеструю движущуюся
картину. Переходя через улицы, он испытывал острую боязнь, что на него
налетят сзади лошади и собьют с ног.
Он жил недалеко от цирка в меблированных комнатах. Еще на лестнице он
услышал запах, который всегда стоял в коридорах, - запах кухни,
керосинового чада и мышей. Пробираясь ощупью темным коридором в свой
номер, Арбузов все ждал, что он вот-вот наткнется впотьмах на какое-нибудь
препятствие, и к этому чувству напряженного ожидания невольно и мучительно
примешивалось чувство тоски, потерянности, страха и сознания своего
одиночества.
Есть ему не хотелось, но когда снизу, из столовой "Эврика", принесли
обед, он принудил себя съесть несколько ложек красного борща, отдававшего
грязной кухонной тряпкой, и половину бледной волокнистой котлеты с
морковным соусом. После обеда ему захотелось пить. Он послал мальчишку за
квасом и лег на кровать.
И тотчас же ему показалось, что кровать тихо заколыхалась и поплыла под
ним, точно лодка, а стены и потолок медленно поползли в противоположную
сторону. Но в этом ощущении не было ничего страшного или неприятного;
наоборот, вместе с ним в тело вступала все сильнее усталая, ленивая,
теплая истома. Закоптелый потолок, изборожденный, точно жилами, тонкими
извилистыми трещинами, то уходил далеко вверх, то надвигался совсем
близко, и в его колебаниях была расслабляющая дремотная плавность.
Где-то за стеной гремели чашками, по коридору беспрерывно сновали
торопливые, заглушаемые половиком шаги, в окно широко и неясно несся
уличный гул. Все эти звуки долго цеплялись, перегоняли друг друга,
спутывались и вдруг, слившись на несколько мгновений, выстраивались в
чудесную мелодию, такую полную, неожиданную и красивую, что от нее
становилось щекотно в груди и хотелось смеяться.
Приподнявшись на кровати, чтобы напиться, атлет оглядел свою комнату. В
густом лиловом сумраке зимнего вечера вся мебель представилась ему совсем
не такой, какой он ее привык до сих пор видеть: на ней лежало странное,
загадочное, живое выражение. И низенький, приземистый, серьезный комод, и
высокий узкий шкап, с его деловитой, но черствой и насмешливой
наружностью, и добродушный круглый стол, и нарядное, кокетливое зеркало -
все они сквозь ленивую и томную дремоту зорко, выжидательно и угрожающе
стерегли Арбузова.
"Значит, у меня лихорадка", - подумал Арбузов и повторил вслух:
- У меня лихорадка, - и его голос отозвался в его ушах откуда-то
издалека слабым, пустым и равнодушным звуком.
Под колыхание кровати, с приятной сонной резью в глазах, Арбузов
забылся в прерывистом, тревожном, лихорадочном бреде. Но в бреду, как и
наяву, он испытывал такую же чередующуюся смену впечатлений. То ему
казалось, что он ворочает со страшными усилиями и громоздит одна на другую
гранитные глыбы с отполированными боками, гладкими и твердыми на ощупь, но
в то же время мягко, как вата, поддающимися под его руками. Потом эти
глыбы рушились и катились вниз, а вместо них оставалось что-то ровное,
зыбкое, зловеще спокойное; имени ему не было, но оно одинаково походило и
на гладкую поверхность озера, и на тонкую проволоку, которая, бесконечно
вытягиваясь, жужжит однообразно, утомительно и сонно. Но исчезала
проволока, и опять Арбузов воздвигал громадные глыбы, и опять они рушились
картину. Переходя через улицы, он испытывал острую боязнь, что на него
налетят сзади лошади и собьют с ног.
Он жил недалеко от цирка в меблированных комнатах. Еще на лестнице он
услышал запах, который всегда стоял в коридорах, - запах кухни,
керосинового чада и мышей. Пробираясь ощупью темным коридором в свой
номер, Арбузов все ждал, что он вот-вот наткнется впотьмах на какое-нибудь
препятствие, и к этому чувству напряженного ожидания невольно и мучительно
примешивалось чувство тоски, потерянности, страха и сознания своего
одиночества.
Есть ему не хотелось, но когда снизу, из столовой "Эврика", принесли
обед, он принудил себя съесть несколько ложек красного борща, отдававшего
грязной кухонной тряпкой, и половину бледной волокнистой котлеты с
морковным соусом. После обеда ему захотелось пить. Он послал мальчишку за
квасом и лег на кровать.
И тотчас же ему показалось, что кровать тихо заколыхалась и поплыла под
ним, точно лодка, а стены и потолок медленно поползли в противоположную
сторону. Но в этом ощущении не было ничего страшного или неприятного;
наоборот, вместе с ним в тело вступала все сильнее усталая, ленивая,
теплая истома. Закоптелый потолок, изборожденный, точно жилами, тонкими
извилистыми трещинами, то уходил далеко вверх, то надвигался совсем
близко, и в его колебаниях была расслабляющая дремотная плавность.
Где-то за стеной гремели чашками, по коридору беспрерывно сновали
торопливые, заглушаемые половиком шаги, в окно широко и неясно несся
уличный гул. Все эти звуки долго цеплялись, перегоняли друг друга,
спутывались и вдруг, слившись на несколько мгновений, выстраивались в
чудесную мелодию, такую полную, неожиданную и красивую, что от нее
становилось щекотно в груди и хотелось смеяться.
Приподнявшись на кровати, чтобы напиться, атлет оглядел свою комнату. В
густом лиловом сумраке зимнего вечера вся мебель представилась ему совсем
не такой, какой он ее привык до сих пор видеть: на ней лежало странное,
загадочное, живое выражение. И низенький, приземистый, серьезный комод, и
высокий узкий шкап, с его деловитой, но черствой и насмешливой
наружностью, и добродушный круглый стол, и нарядное, кокетливое зеркало -
все они сквозь ленивую и томную дремоту зорко, выжидательно и угрожающе
стерегли Арбузова.
"Значит, у меня лихорадка", - подумал Арбузов и повторил вслух:
- У меня лихорадка, - и его голос отозвался в его ушах откуда-то
издалека слабым, пустым и равнодушным звуком.
Под колыхание кровати, с приятной сонной резью в глазах, Арбузов
забылся в прерывистом, тревожном, лихорадочном бреде. Но в бреду, как и
наяву, он испытывал такую же чередующуюся смену впечатлений. То ему
казалось, что он ворочает со страшными усилиями и громоздит одна на другую
гранитные глыбы с отполированными боками, гладкими и твердыми на ощупь, но
в то же время мягко, как вата, поддающимися под его руками. Потом эти
глыбы рушились и катились вниз, а вместо них оставалось что-то ровное,
зыбкое, зловеще спокойное; имени ему не было, но оно одинаково походило и
на гладкую поверхность озера, и на тонкую проволоку, которая, бесконечно
вытягиваясь, жужжит однообразно, утомительно и сонно. Но исчезала
проволока, и опять Арбузов воздвигал громадные глыбы, и опять они рушились