ом. В коридорах пахло
конюшней, газом, тырсой, которой посыпают арену, и обыкновенным запахом
зрительных зал - смешанным запахом новых лайковых перчаток и пудры. Эти
запахи, всегда немного волновавшие и возбуждавшие Арбузова в вечера перед
борьбою, теперь болезненно и неприятно скользнули по его нервам.
За кулисами, около того прохода, из которого выходят на арену артисты,
висело за проволочной сеткой освещенное газовым рожком рукописное
расписание вечера с печатными заголовками: "Arbeit. Pferd. Klown" [Работа.
Лошадь. Клоун (нем.)]. Арбузов заглянул в него с неясной и наивной
надеждой не найти своего имени. Но во втором отделении, против знакомого
ему слова "Kampf" [борьба (нем.)], стояли написанные крупным, катящимся
вниз почерком полуграмотного человека две фамилии: Arbusow u. Roeber.
На арене кричали картавыми, деревянными голосами и хохотали идиотским
смехом клоуны. Антонио Батисто и его жена, Генриетта, дожидались в проходе
окончания номера. На обоих были одинаковые костюмы из нежно-фиолетового,
расшитого золотыми блестками трико, отливавшего на сгибах против света
шелковым глянцем, и белые атласные туфли.
Юбки на Генриетте не было, вместо нее вокруг пояса висела длинная и
частая золотая бахрома, сверкавшая при каждом ее движении. Атласная
рубашечка фиолетового цвета, надетая прямо поверх тела, без корсета, была
свободна и совсем не стесняла движений гибкого торса. Поверх трико на
Генриетте был наброшен длинный белый арабский бурнус, мягко оттенявший ее
хорошенькую, черноволосую, смуглую головку.
- Et bien, monsieur Arboussoff? [Ну как, господин Арбузов? (фр.)] -
сказала Генриетта, ласково улыбаясь и протягивая из-под бурнуса
обнаженную, тонкую, но сильную и красивую руку. - Как вам нравятся наши
новые костюмы? Это идея моего Антонио. Вы придете на манеж смотреть наш
номер? Пожалуйста, приходите. У вас хороший глаз, и вы мне приносите
удачу.
Подошедший Антонио дружелюбно похлопал Арбузова по плечу.
- Ну, как дела, мой голюбушка? All right! [Прекрасно! (англ.)] Я держу
за вас пари с Винченцо на одна бутылка коньяк. Смотрите же!
По цирку прокатился смех, и затрещали аплодисменты. Два клоуна с белыми
лицами, вымазанными черной и малиновой краской, выбежали с арены в
коридор. Они точно позабыли на своих лицах широкие, бессмысленные улыбки,
но их груди после утомительных сальто-мортале дышали глубоко и быстро. Их
вызвали и заставили еще что-то сделать, потом еще раз и еще, и только
когда музыка заиграла вальс и публика утихла, они ушли в уборную, оба
потные, как-то сразу опустившиеся, разбитые усталостью.
Не занятые в этот вечер артисты, во фраках и в панталонах с золотыми
лампасами, быстро и ловко опустили с потолка большую сетку, притянув ее
веревками к столбам. Потом они выстроились по обе стороны прохода, и
кто-то отдернул занавес. Ласково и кокетливо сверкнув глазами из-под
тонких смелых бровей, Генриетта сбросила свой бурнус на руку Арбузову,
быстрым женским привычным движением поправила волосы и, взявшись с мужем
за руки, грациозно выбежала на арену. Следом за ними, передав бурнус
конюху, вышел и Арбузов.
В труппе все любили смотреть на их работу. В ней, кроме красоты и
легкости движений, изумляло цирковых артистов доведенное до невероятной
точности _чувство темпа_ - особенное, шестое чувство, вряд ли понят
конюшней, газом, тырсой, которой посыпают арену, и обыкновенным запахом
зрительных зал - смешанным запахом новых лайковых перчаток и пудры. Эти
запахи, всегда немного волновавшие и возбуждавшие Арбузова в вечера перед
борьбою, теперь болезненно и неприятно скользнули по его нервам.
За кулисами, около того прохода, из которого выходят на арену артисты,
висело за проволочной сеткой освещенное газовым рожком рукописное
расписание вечера с печатными заголовками: "Arbeit. Pferd. Klown" [Работа.
Лошадь. Клоун (нем.)]. Арбузов заглянул в него с неясной и наивной
надеждой не найти своего имени. Но во втором отделении, против знакомого
ему слова "Kampf" [борьба (нем.)], стояли написанные крупным, катящимся
вниз почерком полуграмотного человека две фамилии: Arbusow u. Roeber.
На арене кричали картавыми, деревянными голосами и хохотали идиотским
смехом клоуны. Антонио Батисто и его жена, Генриетта, дожидались в проходе
окончания номера. На обоих были одинаковые костюмы из нежно-фиолетового,
расшитого золотыми блестками трико, отливавшего на сгибах против света
шелковым глянцем, и белые атласные туфли.
Юбки на Генриетте не было, вместо нее вокруг пояса висела длинная и
частая золотая бахрома, сверкавшая при каждом ее движении. Атласная
рубашечка фиолетового цвета, надетая прямо поверх тела, без корсета, была
свободна и совсем не стесняла движений гибкого торса. Поверх трико на
Генриетте был наброшен длинный белый арабский бурнус, мягко оттенявший ее
хорошенькую, черноволосую, смуглую головку.
- Et bien, monsieur Arboussoff? [Ну как, господин Арбузов? (фр.)] -
сказала Генриетта, ласково улыбаясь и протягивая из-под бурнуса
обнаженную, тонкую, но сильную и красивую руку. - Как вам нравятся наши
новые костюмы? Это идея моего Антонио. Вы придете на манеж смотреть наш
номер? Пожалуйста, приходите. У вас хороший глаз, и вы мне приносите
удачу.
Подошедший Антонио дружелюбно похлопал Арбузова по плечу.
- Ну, как дела, мой голюбушка? All right! [Прекрасно! (англ.)] Я держу
за вас пари с Винченцо на одна бутылка коньяк. Смотрите же!
По цирку прокатился смех, и затрещали аплодисменты. Два клоуна с белыми
лицами, вымазанными черной и малиновой краской, выбежали с арены в
коридор. Они точно позабыли на своих лицах широкие, бессмысленные улыбки,
но их груди после утомительных сальто-мортале дышали глубоко и быстро. Их
вызвали и заставили еще что-то сделать, потом еще раз и еще, и только
когда музыка заиграла вальс и публика утихла, они ушли в уборную, оба
потные, как-то сразу опустившиеся, разбитые усталостью.
Не занятые в этот вечер артисты, во фраках и в панталонах с золотыми
лампасами, быстро и ловко опустили с потолка большую сетку, притянув ее
веревками к столбам. Потом они выстроились по обе стороны прохода, и
кто-то отдернул занавес. Ласково и кокетливо сверкнув глазами из-под
тонких смелых бровей, Генриетта сбросила свой бурнус на руку Арбузову,
быстрым женским привычным движением поправила волосы и, взявшись с мужем
за руки, грациозно выбежала на арену. Следом за ними, передав бурнус
конюху, вышел и Арбузов.
В труппе все любили смотреть на их работу. В ней, кроме красоты и
легкости движений, изумляло цирковых артистов доведенное до невероятной
точности _чувство темпа_ - особенное, шестое чувство, вряд ли понят