ое серьезное, - и что он непонятным образом заменяет одно
другим, по своему желанию.
- Конечно, Ребер есть опасный соперник... У них в Америке борются comme
les bouchers, как мьясники. Я видел борьба в Чикаго и в Нью-Йорке... Пфуй,
какая гадость!
Со своими быстрыми итальянскими жестами, поясняющими речь, Антонио стал
подробно и занимательно рассказывать об американских борцах. У них
считаются дозволенными все те жестокие и опасные трюки, которые безусловно
запрещено употреблять на европейских аренах. Там борцы давят друг друга за
горло, зажимают противнику рот и нос, охватывая его голову страшным
приемом, называемым железным ошейником - collier de fer, лишают его
сознания искусным нажатием на сонные артерии. Там передаются от учителя к
ученикам, составляя непроницаемую профессиональную тайну, ужасные
секретные приемы, действие которых не всегда бывает ясно даже для врачей.
Обладая знанием таких приемов, можно, например, легким и как будто
нечаянным ударом по triceps'у [трицепс, трехглавая мышца плеча (лат.)]
вызвать минутный паралич в руке у противника или не заметным ни для кого
движением причинить ему такую нестерпимую боль, которая заставит его
забыть о всякой осторожности. Тот же Ребер привлекался недавно к суду за
то, что в Лодзи, во время состязания с известным польским атлетом
Владиславским, он, захватив его руку через свое плечо приемом tour de
bras, стал ее выгибать, несмотря на протесты публики и самого
Владиславского, в сторону, противоположную естественному сгибу, и выгибал
до тех пор, пока не разорвал ему сухожилий, связывающих плечо с
предплечьем. У американцев нет никакого артистического самолюбия, и они
борются, имея в виду только один денежный приз. Заветная цель
американского атлета - скопить свои пятьдесят тысяч долларов, тотчас же
после этого разжиреть, опуститься и открыть где-нибудь в Сан-Франциско
кабачок, в котором потихоньку от полиции процветают травля крыс и самые
жестокие виды американского бокса.
Все это, не исключая лодзинского скандала, было давно известно
Арбузову, и его больше занимало не то, что рассказывал Антонио, а свои
собственные, странные и болезненные ощущения, к которым он с удивлением
прислушивался. Иногда ему казалось, что лицо Антонио придвигается совсем
вплотную к его липу, и каждое слово звучит так громко и резко, что даже
отдается смутным гулом в его голове, но минуту спустя Антонио начинал
отодвигаться, уходил все дальше и дальше, пока его лицо не становилось
мутным и до смешного маленьким, и тогда его голос раздавался тихо и
сдавленно, как будто бы он говорил с Арбузовым по телефону или через
несколько комнат. И всего удивительнее было то, что перемена этих
впечатлений зависела от самого Арбузова и происходила от того, поддавался
ли он приятной, ленивой и дремотной истоме, овладевавшей им, или стряхивал
ее с себя усилием воли.
- О, я не сомневаюсь, что вы будете его бросать, mon cher Arbousoff,
мой дюшенька, мой голюпшик, - говорил Антонио, смеясь и коверкая русские
ласкательные имена. - Ребер c'est un animal, un accapareur [это скотина,
спекулянт (фр.)]. Он есть ремесленник, как бывает один водовоз, один
сапожник, один... un tailleur [портной (фр.)], который шить панталон. Он
не имеет себе вот тут... dans le coeur... [в сердце (фр.)] ничего,
другим, по своему желанию.
- Конечно, Ребер есть опасный соперник... У них в Америке борются comme
les bouchers, как мьясники. Я видел борьба в Чикаго и в Нью-Йорке... Пфуй,
какая гадость!
Со своими быстрыми итальянскими жестами, поясняющими речь, Антонио стал
подробно и занимательно рассказывать об американских борцах. У них
считаются дозволенными все те жестокие и опасные трюки, которые безусловно
запрещено употреблять на европейских аренах. Там борцы давят друг друга за
горло, зажимают противнику рот и нос, охватывая его голову страшным
приемом, называемым железным ошейником - collier de fer, лишают его
сознания искусным нажатием на сонные артерии. Там передаются от учителя к
ученикам, составляя непроницаемую профессиональную тайну, ужасные
секретные приемы, действие которых не всегда бывает ясно даже для врачей.
Обладая знанием таких приемов, можно, например, легким и как будто
нечаянным ударом по triceps'у [трицепс, трехглавая мышца плеча (лат.)]
вызвать минутный паралич в руке у противника или не заметным ни для кого
движением причинить ему такую нестерпимую боль, которая заставит его
забыть о всякой осторожности. Тот же Ребер привлекался недавно к суду за
то, что в Лодзи, во время состязания с известным польским атлетом
Владиславским, он, захватив его руку через свое плечо приемом tour de
bras, стал ее выгибать, несмотря на протесты публики и самого
Владиславского, в сторону, противоположную естественному сгибу, и выгибал
до тех пор, пока не разорвал ему сухожилий, связывающих плечо с
предплечьем. У американцев нет никакого артистического самолюбия, и они
борются, имея в виду только один денежный приз. Заветная цель
американского атлета - скопить свои пятьдесят тысяч долларов, тотчас же
после этого разжиреть, опуститься и открыть где-нибудь в Сан-Франциско
кабачок, в котором потихоньку от полиции процветают травля крыс и самые
жестокие виды американского бокса.
Все это, не исключая лодзинского скандала, было давно известно
Арбузову, и его больше занимало не то, что рассказывал Антонио, а свои
собственные, странные и болезненные ощущения, к которым он с удивлением
прислушивался. Иногда ему казалось, что лицо Антонио придвигается совсем
вплотную к его липу, и каждое слово звучит так громко и резко, что даже
отдается смутным гулом в его голове, но минуту спустя Антонио начинал
отодвигаться, уходил все дальше и дальше, пока его лицо не становилось
мутным и до смешного маленьким, и тогда его голос раздавался тихо и
сдавленно, как будто бы он говорил с Арбузовым по телефону или через
несколько комнат. И всего удивительнее было то, что перемена этих
впечатлений зависела от самого Арбузова и происходила от того, поддавался
ли он приятной, ленивой и дремотной истоме, овладевавшей им, или стряхивал
ее с себя усилием воли.
- О, я не сомневаюсь, что вы будете его бросать, mon cher Arbousoff,
мой дюшенька, мой голюпшик, - говорил Антонио, смеясь и коверкая русские
ласкательные имена. - Ребер c'est un animal, un accapareur [это скотина,
спекулянт (фр.)]. Он есть ремесленник, как бывает один водовоз, один
сапожник, один... un tailleur [портной (фр.)], который шить панталон. Он
не имеет себе вот тут... dans le coeur... [в сердце (фр.)] ничего,