ное
где-нибудь, кроме балета и цирка, но необходимое при всех трудных и
согласованных движениях под музыку. Не теряя даром ни одной секунды и
соразмеряя каждое движение с плавными звуками вальса, Антонио и Генриетта
проворно поднялись под купол, на высоту верхних рядов галереи. С разных
концов цирка они посылали публике воздушные поцелуи: он, сидя на трапеции,
она, стоя на легком табурете, обитом таким же фиолетовым атласом, какой
был на ее рубашке, с золотой бахромой на краях и с инициалами А и В
посредине.
Все, что они делали, было одновременно, согласно и, по-видимому, так
легко и просто, что даже у цирковых артистов, глядевших на них, исчезало
представление о трудности и опасности этих упражнений. Опрокинувшись всем
телом назад, точно падая в сетку, Антонио вдруг повисал вниз головой и,
уцепившись ногами за стальную палку, начинал раскачиваться взад и вперед.
Генриетта, стоя на своем фиолетовом возвышении и держась вытянутыми руками
за трапецию, напряженно и выжидательно следила за каждым движением мужа и
вдруг, поймав темп, отталкивалась от табурета ногами и летела навстречу
мужу, выгибаясь всем телом и вытягивая назад стройные ноги. Ее трапеция
была вдвое длиннее и делала вдвое большие размахи: поэтому их движения то
шли параллельно, то сходились, то расходились...
И вот, по какому-то не заметному ни для кого сигналу, она бросала палку
своей трапеции, падала ничем не поддерживаемая вниз и вдруг, скользнув
руками вдоль рук Антонио, крепко сплеталась с ним кисть за кисть.
Несколько секунд их тела, связавшись в одно гибкое, сильное тело, плавно и
широко качались в воздухе, и атласные туфельки Генриетты чертили по
поднятому вверх краю сетки; затем он переворачивал ее и опять бросал в
пространство, как раз в тот момент, когда над ее головою пролетала
брошенная ею и все еще качающаяся трапеция, за которую она быстро
хваталась, чтобы одним размахом вновь перенестись на другой конец цирка,
на свой фиолетовый табурет.
Последним упражнением в их номере был полет с высоты. Шталмейстеры
подтянули трапецию на блоках под самый купол Цирка вместе с сидящей на ней
Генриеттой. Там, на семисаженной высоте, артистка осторожно перешла на
неподвижный турник, почти касаясь головой стекол слухового окна. Арбузов
смотрел на нее, с усилием подымая вверх голову, и думал, что, должно быть,
Антонио кажется ей теперь сверху совсем маленьким, и у него от этой мысли
кружилась голова.
Убедившись, что жена прочно утвердилась на турнике, Антонио опять
свесился головой вниз и стал раскачиваться. Музыка, игравшая до сих пор
меланхолический вальс, вдруг резко оборвала его и замолкла. Слышалось
только однотонное, жалобное шипение углей в электрических фонарях. Жуткое
напряжение чувствовалось в тишине, которая наступила вдруг среди тысячной
толпы, жадно и боязливо следившей за каждым движением артистов...
- Pronto! [Быстро! (ит.)] - резко, уверенно и весело крикнул Антонио и
бросил вниз, в сетку, белый платок, которым он до сих пор, не переставая
качаться взад и вперед, вытирал руки. Арбузов увидел, как при этом
восклицании Генриетта, стоявшая под куполом и державшаяся обеими руками за
проволоки, нервно, быстро и выжидательно подалась всем телом вперед.
- Attenti! [Внимание! (ит.)] - опять крикнул Антонио.
Угли в фонарях тянули все ту же жалобную однообразную ноту, а молчание
где-нибудь, кроме балета и цирка, но необходимое при всех трудных и
согласованных движениях под музыку. Не теряя даром ни одной секунды и
соразмеряя каждое движение с плавными звуками вальса, Антонио и Генриетта
проворно поднялись под купол, на высоту верхних рядов галереи. С разных
концов цирка они посылали публике воздушные поцелуи: он, сидя на трапеции,
она, стоя на легком табурете, обитом таким же фиолетовым атласом, какой
был на ее рубашке, с золотой бахромой на краях и с инициалами А и В
посредине.
Все, что они делали, было одновременно, согласно и, по-видимому, так
легко и просто, что даже у цирковых артистов, глядевших на них, исчезало
представление о трудности и опасности этих упражнений. Опрокинувшись всем
телом назад, точно падая в сетку, Антонио вдруг повисал вниз головой и,
уцепившись ногами за стальную палку, начинал раскачиваться взад и вперед.
Генриетта, стоя на своем фиолетовом возвышении и держась вытянутыми руками
за трапецию, напряженно и выжидательно следила за каждым движением мужа и
вдруг, поймав темп, отталкивалась от табурета ногами и летела навстречу
мужу, выгибаясь всем телом и вытягивая назад стройные ноги. Ее трапеция
была вдвое длиннее и делала вдвое большие размахи: поэтому их движения то
шли параллельно, то сходились, то расходились...
И вот, по какому-то не заметному ни для кого сигналу, она бросала палку
своей трапеции, падала ничем не поддерживаемая вниз и вдруг, скользнув
руками вдоль рук Антонио, крепко сплеталась с ним кисть за кисть.
Несколько секунд их тела, связавшись в одно гибкое, сильное тело, плавно и
широко качались в воздухе, и атласные туфельки Генриетты чертили по
поднятому вверх краю сетки; затем он переворачивал ее и опять бросал в
пространство, как раз в тот момент, когда над ее головою пролетала
брошенная ею и все еще качающаяся трапеция, за которую она быстро
хваталась, чтобы одним размахом вновь перенестись на другой конец цирка,
на свой фиолетовый табурет.
Последним упражнением в их номере был полет с высоты. Шталмейстеры
подтянули трапецию на блоках под самый купол Цирка вместе с сидящей на ней
Генриеттой. Там, на семисаженной высоте, артистка осторожно перешла на
неподвижный турник, почти касаясь головой стекол слухового окна. Арбузов
смотрел на нее, с усилием подымая вверх голову, и думал, что, должно быть,
Антонио кажется ей теперь сверху совсем маленьким, и у него от этой мысли
кружилась голова.
Убедившись, что жена прочно утвердилась на турнике, Антонио опять
свесился головой вниз и стал раскачиваться. Музыка, игравшая до сих пор
меланхолический вальс, вдруг резко оборвала его и замолкла. Слышалось
только однотонное, жалобное шипение углей в электрических фонарях. Жуткое
напряжение чувствовалось в тишине, которая наступила вдруг среди тысячной
толпы, жадно и боязливо следившей за каждым движением артистов...
- Pronto! [Быстро! (ит.)] - резко, уверенно и весело крикнул Антонио и
бросил вниз, в сетку, белый платок, которым он до сих пор, не переставая
качаться взад и вперед, вытирал руки. Арбузов увидел, как при этом
восклицании Генриетта, стоявшая под куполом и державшаяся обеими руками за
проволоки, нервно, быстро и выжидательно подалась всем телом вперед.
- Attenti! [Внимание! (ит.)] - опять крикнул Антонио.
Угли в фонарях тянули все ту же жалобную однообразную ноту, а молчание