с громом, и опять оставалась во всем мире одна только зловещая, тоскливая
проволока. В то же время Арбузов не переставал видеть потолок с трещинами
и слышать странно переплетающиеся звуки, но все это принадлежало к чужому,
стерегущему, враждебному миру, жалкому и неинтересному по сравнению с теми
грезами, в которых он жил.
Было уже совсем темно, когда Арбузов вдруг вскочил и сел на кровати,
охваченный чувством дикого ужаса и нестерпимой физической тоски, которая
начиналась от сердца, переставшего биться, наполняла всю грудь, подымалась
до горла и сжимала его. Легким не хватало воздуху, что-то изнутри мешало
ему войти. Арбузов судорожно раскрывал рот, стараясь вздохнуть, но не
умел, не мог этого сделать и задыхался. Эти страшные ощущения продолжались
всего три-четыре секунды, но атлету казалось, что припадок начался много
лет тому назад и что он успел состариться за это время. "Смерть идет!" -
мелькнуло у него в голове, но в тот же момент чья-то невидимая рука
тронула остановившееся сердце, как трогают остановившийся маятник, и оно,
сделав бешеный толчок, готовый разбить грудь, забилось пугливо, жадно и
бестолково. Вместе с тем жаркие волны крови бросились Арбузову в лицо, в
руки и в ноги и покрыли все его тело испариной.
В отворенную дверь просунулась большая стриженая голова с тонкими,
оттопыренными, как крылья у летучей мыши, ушами. Это пришел Гришутка,
мальчишка, помощник коридорного, справиться о чае. Из-за его спины весело
и ободряюще скользнул в номер свет от лампы, зажженной в коридоре.
- Прикажете самоварчик, Никит Ионыч?
Арбузов хорошо слышал эти слова, и они ясно отпечатлелись в его памяти,
но он никак не мог заставить себя понять, что они значат. Мысль его-в это
время усиленно работала, стараясь уловить какое-то необыкновенное, редкое
и очень важное слово, которое он слышал во сне перед тем, как вскочить в
припадке.
- Никит Ионыч, подавать, что ли, самовар-то? Седьмой час.
- Постой, Гришутка, постой, сейчас, - отозвался Арбузов, по-прежнему
слыша и не понимая мальчишки, и вдруг поймал забытое слово: "Бумеранг".
Бумеранг - это такая изогнутая, смешная деревяшка, которую в цирке на
Монмартре бросали какие-то черные дикари, маленькие, голые, ловкие и
мускулистые человечки. И тотчас же, точно освободившись от пут, внимание
Арбузова перенеслось на слова мальчишки, все еще звучавшие в памяти.
- Седьмой час, ты говоришь? Ну, так неси скорее самовар, Гриша.
Мальчик ушел. Арбузов долго сидел на кровати, спустив на пол ноги, и
прислушивался, глядя в темные углы, к своему сердцу, все еще бившемуся
тревожно и суетливо. А губы его тихо шевелились, повторяя раздельно все
одно и то же, поразившее его, звучное, упругое слово:
- Бу-ме-ранг!
4
К девяти часам Арбузов пошел в цирк. Большеголовый мальчишка из
номеров, страстный поклонник циркового искусства, нес за ним соломенный
сак с костюмом. У ярко освещенного подъезда было шумно и весело.
Непрерывно, один за другим, подъезжали извозчики и по мановению руки
величественного, как статуя, городового, описав полукруг, отъезжали
дальше, в темноту, где длинной вереницей стояли вдоль улицы сани и кареты.
Красные цирковые афиши и зеленые анонсы о борьбе виднелись повсюду - по
обеим сторонам входа, около касс, в вестибюле и коридорах, и везде Арбузов
видел свою фамилию, напечатанную громадным шрифт