оловокружение, и я остановился перед
экраном, чувствуя, по сердцебиению и по холоду щек и губ, что
бледнею. В памяти моей вдруг пронеслись недавние слова Марии:
-- У павлина нет ничего, кроме его волшебной красоты. Это
существо надменное, мнительное, глупое и трусливое да вдобавок
с пронзительным и противным голосом.
-- Черт возьми! Не обо мне ли это сказано? Хорошо еще, что
красотою я не блещу.
И очень поспешно сбежал я с винтовой дубовой лестницы. Но
на другой день моя влюбленная Мария не заехала и не дала ничего
знать о себе и на третий день.
На четвертый день я, совсем унылый, робкий, покаянный,
решился пойти на Валлон д'0риоль. Сам себе я казался похожим на
мокрого, напроказившего пуделя или на недощипанного петуха.
Мне отворила дверь эта проклятая змея Ингрид, эта бешеная
колдунья. Я вошел в ателье и спросил:
-- Дома ли мадам Дюран?
-- Мадам Дюран уехала три дня назад. Но она приказала мне
быть в вашем распоряжении.
Я спросил ехидно и сердито:
-- Она мне подарила вас?
-- Совершенно верно. Подарила до вашего или до ее
распоряжения. Итак, господин, я готова вам служить.
Я ответил:
-- Я нуждаюсь в вас, сударыня, менее, чем в ком бы то ни
было на свете. Скажите мне ее адрес.
-- Если бы я и знала его -- все равно я бы не сказала вам.
И какие дерзкие, какие ослепительно гневные глаза выпятила
на меня эта белокурая дьяволица, эта маленькая, никогда не
доступная моему пониманию помесь ангела с чертенком!
-- Вы свободны! -- так я крикнул ей и побежал. На бегу
мелькнул мне боком в глаза блистательный павлин. От злобы и
отчаяния, душивших меня, я невольно, но очень громко хлопнул
дверью, и когда лестница вся загудела, я успел расслышать голос
маленького чудовища:
-- Imbecile!12
Мария по-прежнему не давала о себе знать. Наконец недели
через две я получил от нее письмо.
"Милый Мишика, благодарю тебя за то великое счастье,
которое ты мне дал. Все это время я думала о тебе, о себе и о
нашей любви. Бог знает каких усилий мне стоило, чтобы не
сорваться, не полететь к тебе с первым попавшимся поездом.
Наконец я поняла, что нам нельзя жить ни вместе, ни близко друг
от друга. Что-то есть в нас такое, что постоянно разъединяет
нас и мешает нам жить в полном счастии, а всякие поправки,
всякие новые пробы и испытания повлекли бы новую и все более
сильную вражду. Пишу тебе из маленького городка "Белая лошадь".
Я ошиблась, когда воображала его в таком поэтическом и
величественном виде. Здесь почти две тысячи жителей, английские
отели, проводники, живописные виды, фотографы и даже
лаун-теннис. Завтра я покидаю Европу. Мы больше не встретимся,
и мой дружеский совет -- забудь обо мне совсем и как можно
скорее. Прощай. Целую тебя.
Твой друг Мария".
И постскриптум:
"Я знаю: ты некорыстолюбив и горд, но если тебя постигнут
нужда или несчастие, обратись от моего имени к директору завода
г. Ремильяк. Он охотно придет тебе на помощь.
Вот так-то все кончилось, мой старый дружище... Ничего...
Я покорен велениям судьбы... Колеса времени не повернешь
обратно... Живу по инерции. Но одна, одна мысль не дает мне
покоя: почему я не умел любить Марию так просто доверчиво,
пламенно и послушно, как любил ее матрос Джиованни, этот
прекрасный суперкарго? Да! Из разного мы были
экраном, чувствуя, по сердцебиению и по холоду щек и губ, что
бледнею. В памяти моей вдруг пронеслись недавние слова Марии:
-- У павлина нет ничего, кроме его волшебной красоты. Это
существо надменное, мнительное, глупое и трусливое да вдобавок
с пронзительным и противным голосом.
-- Черт возьми! Не обо мне ли это сказано? Хорошо еще, что
красотою я не блещу.
И очень поспешно сбежал я с винтовой дубовой лестницы. Но
на другой день моя влюбленная Мария не заехала и не дала ничего
знать о себе и на третий день.
На четвертый день я, совсем унылый, робкий, покаянный,
решился пойти на Валлон д'0риоль. Сам себе я казался похожим на
мокрого, напроказившего пуделя или на недощипанного петуха.
Мне отворила дверь эта проклятая змея Ингрид, эта бешеная
колдунья. Я вошел в ателье и спросил:
-- Дома ли мадам Дюран?
-- Мадам Дюран уехала три дня назад. Но она приказала мне
быть в вашем распоряжении.
Я спросил ехидно и сердито:
-- Она мне подарила вас?
-- Совершенно верно. Подарила до вашего или до ее
распоряжения. Итак, господин, я готова вам служить.
Я ответил:
-- Я нуждаюсь в вас, сударыня, менее, чем в ком бы то ни
было на свете. Скажите мне ее адрес.
-- Если бы я и знала его -- все равно я бы не сказала вам.
И какие дерзкие, какие ослепительно гневные глаза выпятила
на меня эта белокурая дьяволица, эта маленькая, никогда не
доступная моему пониманию помесь ангела с чертенком!
-- Вы свободны! -- так я крикнул ей и побежал. На бегу
мелькнул мне боком в глаза блистательный павлин. От злобы и
отчаяния, душивших меня, я невольно, но очень громко хлопнул
дверью, и когда лестница вся загудела, я успел расслышать голос
маленького чудовища:
-- Imbecile!12
Мария по-прежнему не давала о себе знать. Наконец недели
через две я получил от нее письмо.
"Милый Мишика, благодарю тебя за то великое счастье,
которое ты мне дал. Все это время я думала о тебе, о себе и о
нашей любви. Бог знает каких усилий мне стоило, чтобы не
сорваться, не полететь к тебе с первым попавшимся поездом.
Наконец я поняла, что нам нельзя жить ни вместе, ни близко друг
от друга. Что-то есть в нас такое, что постоянно разъединяет
нас и мешает нам жить в полном счастии, а всякие поправки,
всякие новые пробы и испытания повлекли бы новую и все более
сильную вражду. Пишу тебе из маленького городка "Белая лошадь".
Я ошиблась, когда воображала его в таком поэтическом и
величественном виде. Здесь почти две тысячи жителей, английские
отели, проводники, живописные виды, фотографы и даже
лаун-теннис. Завтра я покидаю Европу. Мы больше не встретимся,
и мой дружеский совет -- забудь обо мне совсем и как можно
скорее. Прощай. Целую тебя.
Твой друг Мария".
И постскриптум:
"Я знаю: ты некорыстолюбив и горд, но если тебя постигнут
нужда или несчастие, обратись от моего имени к директору завода
г. Ремильяк. Он охотно придет тебе на помощь.
Вот так-то все кончилось, мой старый дружище... Ничего...
Я покорен велениям судьбы... Колеса времени не повернешь
обратно... Живу по инерции. Но одна, одна мысль не дает мне
покоя: почему я не умел любить Марию так просто доверчиво,
пламенно и послушно, как любил ее матрос Джиованни, этот
прекрасный суперкарго? Да! Из разного мы были