е нравятся, Мишика, мои "розовые старички"? ,
-- По правде сказать, не очень. Всегда одно и то же.
Скучно. Да и не особенный я любитель моря, и морских рассказов,
и морских стариков.
Ее нижняя губа нервно вздрогнула. Я понял, что Мария
обиделась. Не на мою грубость, не за себя, а за своих "розовых
старичков".
-- До свидания, Мишика,-- сказала она сдержанно. Сказала и
ушла.
Глава XIII. БЕЛАЯ ЛОШАДЬ
Она сказала "до свидания", встала с персидской оттоманки и
ушла быстрыми, легкими шагами.
Я думал, что она вскоре вернется, чтобы объяснить мне
причину этого внезапного и резкого прощания. Я сидел и ждал.
Она медлила, а я молча вспенивал, взвинчивал в своей душе
ненависть. В этом мелком, беспричинном и бессмысленном
озлоблении я уже готовил ей новые, ядовитые обиды. Я собирался
высказать ей грубо мое мнение о ее благотворительных экранах и
вообще о ее кустарной филантропии: "В основе все это ложь,
фальшь и лицемерие. Это нечто вроде копеечных евангелий,
приносимых старыми английскими . девами в тюрьмы и публичные
дома; взятка богу, свеча, поставленная перед иконой неумолимым
ростовщиком, страховка трусливого богача против будущего
народного гнева, а в лучшем случае,-- это всего лишь детская
клистирная трубка во время пожара..."
Я еще хотел рассказать ей об одной жестокой сцене,
происшедшей между Львом Толстым и Тургеневым и чуть не доведшей
их до дуэли. Во всяком случае, после нее великие писатели
остались надолго врагами. Во время завтрака у Толстых Тургенев
с неподдельным восхищением говорил живописно о том, как
английская гувернантка приучает его побочную дочку, Полину, к
делам благотворительности.
-- Каждое воскресенье,--умиленно говорил Тургенев,-- они
обе идут на самые жалкие окраины города, в хижины нищих, в
подвалы бедных тружеников, на чердаки горьких неудачников... И
там обе они смиренно и самоотверженно занимаются целый день
починкой и штопкой их убогого белья. О, как это трогательно,
прекрасно и просто. Не правда ли?
Тогда Толстой вскочил из-за стола, стукнул кулаком и
воскликнул:
-- Какое лицемерие! Какое ханжество! Какое издевательство
над нуждой!
Тургенев ответил жестким словом и выбежал из дома. Дуэль
едва-едва удалось предотвратить.
Но это не все. В душе моей кипели ревность и обида. Я
готовился упрекнуть Марию ее всегдашним влечением к
простолюдинам, к плебсу, к морским и уличным бродягам, к
первобытной силе, к грубому здоровью, к чему всегда тянет
пресыщенных женщин, как тянуло, например, гордых римских
матрон...
Но Мария не приходила... Друг мой! Она так и не
вернулась... Не вернулась никогда. Послушай меня -- никогда!
У меня хватило мужского самообладания: я одолел в себе
страшное желание постучаться к ней в комнату. Я решил поехать к
себе на завод. Завтра вечером, думал я, она заедет за мною.
Тогда мы объяснимся. Может быть, я был неправ перед нею? Я могу
извиниться. Женщинам надо прощать их маленькие причуды. А не
приехать она не может. Это сверх ее сил. Любовь ее ко мне --
это даже не любовь, а обожание.
С такими мыслями я проходил в переднюю мимо царственного,
великолепнейшего павлина, переливавшегося всеми прелестными
оттенками густо-зеленых и нежно-синих красок. Вдруг меня
качнуло мгновенное г
-- По правде сказать, не очень. Всегда одно и то же.
Скучно. Да и не особенный я любитель моря, и морских рассказов,
и морских стариков.
Ее нижняя губа нервно вздрогнула. Я понял, что Мария
обиделась. Не на мою грубость, не за себя, а за своих "розовых
старичков".
-- До свидания, Мишика,-- сказала она сдержанно. Сказала и
ушла.
Глава XIII. БЕЛАЯ ЛОШАДЬ
Она сказала "до свидания", встала с персидской оттоманки и
ушла быстрыми, легкими шагами.
Я думал, что она вскоре вернется, чтобы объяснить мне
причину этого внезапного и резкого прощания. Я сидел и ждал.
Она медлила, а я молча вспенивал, взвинчивал в своей душе
ненависть. В этом мелком, беспричинном и бессмысленном
озлоблении я уже готовил ей новые, ядовитые обиды. Я собирался
высказать ей грубо мое мнение о ее благотворительных экранах и
вообще о ее кустарной филантропии: "В основе все это ложь,
фальшь и лицемерие. Это нечто вроде копеечных евангелий,
приносимых старыми английскими . девами в тюрьмы и публичные
дома; взятка богу, свеча, поставленная перед иконой неумолимым
ростовщиком, страховка трусливого богача против будущего
народного гнева, а в лучшем случае,-- это всего лишь детская
клистирная трубка во время пожара..."
Я еще хотел рассказать ей об одной жестокой сцене,
происшедшей между Львом Толстым и Тургеневым и чуть не доведшей
их до дуэли. Во всяком случае, после нее великие писатели
остались надолго врагами. Во время завтрака у Толстых Тургенев
с неподдельным восхищением говорил живописно о том, как
английская гувернантка приучает его побочную дочку, Полину, к
делам благотворительности.
-- Каждое воскресенье,--умиленно говорил Тургенев,-- они
обе идут на самые жалкие окраины города, в хижины нищих, в
подвалы бедных тружеников, на чердаки горьких неудачников... И
там обе они смиренно и самоотверженно занимаются целый день
починкой и штопкой их убогого белья. О, как это трогательно,
прекрасно и просто. Не правда ли?
Тогда Толстой вскочил из-за стола, стукнул кулаком и
воскликнул:
-- Какое лицемерие! Какое ханжество! Какое издевательство
над нуждой!
Тургенев ответил жестким словом и выбежал из дома. Дуэль
едва-едва удалось предотвратить.
Но это не все. В душе моей кипели ревность и обида. Я
готовился упрекнуть Марию ее всегдашним влечением к
простолюдинам, к плебсу, к морским и уличным бродягам, к
первобытной силе, к грубому здоровью, к чему всегда тянет
пресыщенных женщин, как тянуло, например, гордых римских
матрон...
Но Мария не приходила... Друг мой! Она так и не
вернулась... Не вернулась никогда. Послушай меня -- никогда!
У меня хватило мужского самообладания: я одолел в себе
страшное желание постучаться к ней в комнату. Я решил поехать к
себе на завод. Завтра вечером, думал я, она заедет за мною.
Тогда мы объяснимся. Может быть, я был неправ перед нею? Я могу
извиниться. Женщинам надо прощать их маленькие причуды. А не
приехать она не может. Это сверх ее сил. Любовь ее ко мне --
это даже не любовь, а обожание.
С такими мыслями я проходил в переднюю мимо царственного,
великолепнейшего павлина, переливавшегося всеми прелестными
оттенками густо-зеленых и нежно-синих красок. Вдруг меня
качнуло мгновенное г