гда обратился он в холодного
скептического хитреца.
Я не разлюбил Марию. Она оставалась для меня незаменимой,
обольстительной, прекрасной любовницей. Сознание того, что я
обладаю ею и могу обладать, когда хочу, наполняло мою душу
самолюбивой, павлиньей гордостью. Но стал я в любви ленив,
небрежен и часто равнодушен. Меня уже не радовали, не трогали,
не умиляли, не занимали эти нежные словечки, эти ласковые,
забавные имена, эти милые, глупые шалости, все эти маленькие
невинные цветочки насыщенной любви. Я потерял и смысл и вкус в
них, они мне стали непонятны и скучны. Я позволял себя любить
-- и только. Я был избалованным и самоуверенным владыкой.
Но так же, как Марии не пришло бы никогда в голову мерить
и взвешивать свою щедрую, широкую, безграничную любовь, так и я
совсем не замечал перемены в моих отношениях к ней. Мне
казалось, что все у нас идет по-прежнему, просто и ровно, как и
в первые дни. Да. Постепенность и привычка -- жестокие
обманщицы: они работают тайком.
Но это еще не все. Та прежняя Мария, которой я еще недавно
так любовался, Мария-друг, Мария-собеседник, Мария-спутник --
"киль-хардаш", веселый, живой ее ум, прекрасный характер,
светлая любовь к жизни, милость ко всему живущему -- все это
потеряло в моем сознании и пленительность и ценность. Скажу
даже, что многое в Марии мне начинало не нравиться.
Было у нее, например, одно маленькое удовольствие: кормить
лошадей. Для этого она всегда носила в сумочке сахар. Как
увидит на улице серого, слоноподобного, огромного першерона,
сейчас подойдет к нему и безбоязненно протянет ему на Плоско
вытянутой маленькой розовой ладони кусок сахара. И добрый серый
великан бережно нащупывает мягкими
дрожащими губами белый кусок, возьмет, захрустит и
отвешивает головой низкие поклоны. Тогда Мария, не глядя на
меня, протягивала мне руку, и я должен был старательно вытереть
ее носовым платком.
Эта забава всегда была для меня очень приятной. Но вот
однажды, когда Мария, по обыкновению, подошла к лошади с
сахаром, я ни с того ни с сего заартачился. Видишь ли, забава
эта вдруг показалась мне слишком детской и, пожалуй, даже
неприличной. "На нас смотрят!" И я сказал:
-- Мария, я бы на твоем месте так не рисковал. У лошадей
часто бывает сап. Легко можно заразиться.
Она быстро удивленно взглянула на меня и бросила сахар.
-- Хорошо, Мишика, ты прав. Я не буду больше.
И с тех пор она никогда не подходила к своим серым
любимцам.
Потом вышел еще случай. Надо сказать тебе, что она никогда
не подавала профессиональным нищим, но всяких уличных певцов,
музыкантов, фокусников, чревовещателей, акробатов и других
бродячих артистов одаривала не по заслугам милостиво.
И вот однажды мы увидели на каком-то окраинном бульваре
полуголого атлета в рваных остатках грязного трико. Он стоял на
разостланном дырявом ковре, широко расставив ноги, растопыря
опущенные руки, склонив воловью шею, и тупо глядел в землю.
Железные гири, тяжелая наковальня, огромные дикие камни и
кузнечный молот валялись около него. Собралась небольшая толпа
ротозеев и безмолвно разглядывала силача и его тяжести.
Щупленький, вороватого вида человечек в морском берете с
красным помпоном, стоя посредине, выхваливал атлета: "Чемпион
мира, король железа, мировые рекорды, почетные л
скептического хитреца.
Я не разлюбил Марию. Она оставалась для меня незаменимой,
обольстительной, прекрасной любовницей. Сознание того, что я
обладаю ею и могу обладать, когда хочу, наполняло мою душу
самолюбивой, павлиньей гордостью. Но стал я в любви ленив,
небрежен и часто равнодушен. Меня уже не радовали, не трогали,
не умиляли, не занимали эти нежные словечки, эти ласковые,
забавные имена, эти милые, глупые шалости, все эти маленькие
невинные цветочки насыщенной любви. Я потерял и смысл и вкус в
них, они мне стали непонятны и скучны. Я позволял себя любить
-- и только. Я был избалованным и самоуверенным владыкой.
Но так же, как Марии не пришло бы никогда в голову мерить
и взвешивать свою щедрую, широкую, безграничную любовь, так и я
совсем не замечал перемены в моих отношениях к ней. Мне
казалось, что все у нас идет по-прежнему, просто и ровно, как и
в первые дни. Да. Постепенность и привычка -- жестокие
обманщицы: они работают тайком.
Но это еще не все. Та прежняя Мария, которой я еще недавно
так любовался, Мария-друг, Мария-собеседник, Мария-спутник --
"киль-хардаш", веселый, живой ее ум, прекрасный характер,
светлая любовь к жизни, милость ко всему живущему -- все это
потеряло в моем сознании и пленительность и ценность. Скажу
даже, что многое в Марии мне начинало не нравиться.
Было у нее, например, одно маленькое удовольствие: кормить
лошадей. Для этого она всегда носила в сумочке сахар. Как
увидит на улице серого, слоноподобного, огромного першерона,
сейчас подойдет к нему и безбоязненно протянет ему на Плоско
вытянутой маленькой розовой ладони кусок сахара. И добрый серый
великан бережно нащупывает мягкими
дрожащими губами белый кусок, возьмет, захрустит и
отвешивает головой низкие поклоны. Тогда Мария, не глядя на
меня, протягивала мне руку, и я должен был старательно вытереть
ее носовым платком.
Эта забава всегда была для меня очень приятной. Но вот
однажды, когда Мария, по обыкновению, подошла к лошади с
сахаром, я ни с того ни с сего заартачился. Видишь ли, забава
эта вдруг показалась мне слишком детской и, пожалуй, даже
неприличной. "На нас смотрят!" И я сказал:
-- Мария, я бы на твоем месте так не рисковал. У лошадей
часто бывает сап. Легко можно заразиться.
Она быстро удивленно взглянула на меня и бросила сахар.
-- Хорошо, Мишика, ты прав. Я не буду больше.
И с тех пор она никогда не подходила к своим серым
любимцам.
Потом вышел еще случай. Надо сказать тебе, что она никогда
не подавала профессиональным нищим, но всяких уличных певцов,
музыкантов, фокусников, чревовещателей, акробатов и других
бродячих артистов одаривала не по заслугам милостиво.
И вот однажды мы увидели на каком-то окраинном бульваре
полуголого атлета в рваных остатках грязного трико. Он стоял на
разостланном дырявом ковре, широко расставив ноги, растопыря
опущенные руки, склонив воловью шею, и тупо глядел в землю.
Железные гири, тяжелая наковальня, огромные дикие камни и
кузнечный молот валялись около него. Собралась небольшая толпа
ротозеев и безмолвно разглядывала силача и его тяжести.
Щупленький, вороватого вида человечек в морском берете с
красным помпоном, стоя посредине, выхваливал атлета: "Чемпион
мира, король железа, мировые рекорды, почетные л