у, должно быть, что-то вроде остроги, потому
что иногда, легко и беззаботно перепрыгивая с камня на камень,
мальчик вдруг быстрым движением вонзал свою палку в воду и для
противовеса округло подымал левую руку над головой.
-- О Мишика, как это невыразимо красиво! И как все
слилось: солнце, море, этот прозрачный воздух, этот полудетский
торс, эти стройные ноги, а главное -- что мальчишка вовсе не
догадывается, что на него смотрят. Он сам по себе, и каждое его
движение естественно и потому великолепно... И как мало надо
человеку, чтобы до краев испить красоту!
Странно: в этот момент как будто бы впервые раскрылись мои
внутренние душевные глаза, как будто я впервые понял, как много
простой красоты разлито в мире.
Весь мир на мгновение показался мне пропитанным,
пронизанным какой-то дрожащей, колеблющейся, вибрирующей,
неведомой многим радостью. И мне почувствовалось, что от Марии
ко мне бегут радостные дрожащие лучи. Я нарочно и незаметно для
нее приблизил свою ладонь к ее руке и подержал ее на высоте
вершка. Да, я почувствовал какие-то золотые токи. Они похожи
были на теплоту, но это была совсем не теплота. Когда я
вплотную прикоснулся рукою к руке Марии -- ее кожа оказалась
гораздо прохладнее моей. Она быстро обернулась и поцеловала
меня в губы.
-- Что ты хочешь сказать, Мишика? Тогда я рассказал ей о
золотых лучах, проникающих вселенную.
Она обняла меня и еще раз поцеловала.
-- Мишика,-- сказала она в самые губы мне.-- Это любовь.
В каждом большом счастье есть тот неуловимый момент, когда
оно достигает зенита. За ним следует нисхождение. Точка
зенита!.. Я почувствовал, как моих глаз тихо коснулась темная
вуаль тоски.
Глава XII. ТАНГЕНС
Ах, друг мой, друг мой. Обоим нам приходилось когда-то
изучать тригонометрию. Там, помнишь, есть такая величина --
тангенс, касательная к окружности круга. Меня, видишь ли, ее
загадочное, таинственное поведение приводило всегда в
изумление, почти в мистический страх. В известный момент,
переходя девяностый градус, тангенс, до этой поры возраставший
вверх, вдруг с непостижимой быстротой испытывает то, что
называется разрывом непрерывности, с удивлением застает самого
себя ползущим, а потом летящим вниз,-- полет, недоступный
человеческому воображению. Но еще больше поражало меня то, что
минута, ни секунда, ни одна миллионная часть секунды: ведь
время и пространство можно дробить сколько угодно, и всегда
остаются довольно солидные краски... Где же этот таинственный
момент?
Был у меня один приятель, Колька Цыбульский,
талантливейший математик и музыкант и в то же время не только
отчаянный эфироман, но и поэт сернистого эфира. Он как-то
рассказывал мне об ощущениях, сопровождающих вдыхание этого
наркотика.
-- Сначала,-- говорил он,-- неприятный, даже противный,
сладко приторный запах эфира. Потом страшное чувство недостатка
воздуха, задыхания, смертельного удушья. Но мысль и инстинкт
жизни ничем не усыплены, ничем не парализованы. И вот,-- совсем
не "вдруг", без всяких границ и переходов,-- я живу в блаженной
стране Эфира, где нет ничего, кроме радостной легкости и
вечного восторга.
-- Часто, ложась на диван,-- говорил Цыбульский,-- и
закрывая рот и нос ватной маской, пропитанной эфиром, я
настоятельно приказывал с
что иногда, легко и беззаботно перепрыгивая с камня на камень,
мальчик вдруг быстрым движением вонзал свою палку в воду и для
противовеса округло подымал левую руку над головой.
-- О Мишика, как это невыразимо красиво! И как все
слилось: солнце, море, этот прозрачный воздух, этот полудетский
торс, эти стройные ноги, а главное -- что мальчишка вовсе не
догадывается, что на него смотрят. Он сам по себе, и каждое его
движение естественно и потому великолепно... И как мало надо
человеку, чтобы до краев испить красоту!
Странно: в этот момент как будто бы впервые раскрылись мои
внутренние душевные глаза, как будто я впервые понял, как много
простой красоты разлито в мире.
Весь мир на мгновение показался мне пропитанным,
пронизанным какой-то дрожащей, колеблющейся, вибрирующей,
неведомой многим радостью. И мне почувствовалось, что от Марии
ко мне бегут радостные дрожащие лучи. Я нарочно и незаметно для
нее приблизил свою ладонь к ее руке и подержал ее на высоте
вершка. Да, я почувствовал какие-то золотые токи. Они похожи
были на теплоту, но это была совсем не теплота. Когда я
вплотную прикоснулся рукою к руке Марии -- ее кожа оказалась
гораздо прохладнее моей. Она быстро обернулась и поцеловала
меня в губы.
-- Что ты хочешь сказать, Мишика? Тогда я рассказал ей о
золотых лучах, проникающих вселенную.
Она обняла меня и еще раз поцеловала.
-- Мишика,-- сказала она в самые губы мне.-- Это любовь.
В каждом большом счастье есть тот неуловимый момент, когда
оно достигает зенита. За ним следует нисхождение. Точка
зенита!.. Я почувствовал, как моих глаз тихо коснулась темная
вуаль тоски.
Глава XII. ТАНГЕНС
Ах, друг мой, друг мой. Обоим нам приходилось когда-то
изучать тригонометрию. Там, помнишь, есть такая величина --
тангенс, касательная к окружности круга. Меня, видишь ли, ее
загадочное, таинственное поведение приводило всегда в
изумление, почти в мистический страх. В известный момент,
переходя девяностый градус, тангенс, до этой поры возраставший
вверх, вдруг с непостижимой быстротой испытывает то, что
называется разрывом непрерывности, с удивлением застает самого
себя ползущим, а потом летящим вниз,-- полет, недоступный
человеческому воображению. Но еще больше поражало меня то, что
минута, ни секунда, ни одна миллионная часть секунды: ведь
время и пространство можно дробить сколько угодно, и всегда
остаются довольно солидные краски... Где же этот таинственный
момент?
Был у меня один приятель, Колька Цыбульский,
талантливейший математик и музыкант и в то же время не только
отчаянный эфироман, но и поэт сернистого эфира. Он как-то
рассказывал мне об ощущениях, сопровождающих вдыхание этого
наркотика.
-- Сначала,-- говорил он,-- неприятный, даже противный,
сладко приторный запах эфира. Потом страшное чувство недостатка
воздуха, задыхания, смертельного удушья. Но мысль и инстинкт
жизни ничем не усыплены, ничем не парализованы. И вот,-- совсем
не "вдруг", без всяких границ и переходов,-- я живу в блаженной
стране Эфира, где нет ничего, кроме радостной легкости и
вечного восторга.
-- Часто, ложась на диван,-- говорил Цыбульский,-- и
закрывая рот и нос ватной маской, пропитанной эфиром, я
настоятельно приказывал с