осадой пожала плечами.
- Пожалуйста, не обращайте на это внимания. Ну да, не хочет... Что ж!..
Разве я не вольна делать, что мне нравится?
Во мне вдруг поднялось неудержимое желание упрекнуть Олесю за ее прежнюю
суровость.
- Значит, и раньше, еще до моей болезни, ты тоже могла, но только не хотела
оставаться со мною один на один... Ах, Олеся, если бы ты знала, какую ты
причиняла мне боль... Я так ждал, так ждал каждый вечер, что ты опять
пойдешь со мною... А ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная,
сердитая... О, как ты меня мучила, Олеся!..
- Ну, перестаньте, голубчик... Забудьте это, - с мягким извинением в голосе
попросила Олеся.
- Нет, я ведь не в укор тебе говорю, - так, к слову пришлось... Теперь я
понимаю, почему это было... А ведь сначала - право, даже смешно и вспомнить
- я подумал, что ты обиделась на меня из-за урядника. И эта мысль меня
сильно огорчала. Мне казалось, что ты меня таким далеким, чужим человеком
считаешь, что даже простую дружескую услугу тебе от меня трудно принять...
Очень мне это было горько... Я ведь и не подозревал, Олеся, что все это от
бабушки идет...
Лицо Олеси вдруг вспыхнуло ярким румянцем.
- И вовсе не от бабушки!.. Сама я этого не хотела! - горячо, с задором
воскликнула она.
Я поглядел на нее сбоку, так что мне стал виден чистый, нежный профиль ее
слегка наклоненной головы. Только теперь я заметил, что и сама Олеся
похудела за это время и вокруг ее глаз легли голубоватые тени. Почувствовав
мой взгляд, Олеся вскинула на меня глаза, но тотчас же опустила их и
отвернулась с застенчивой улыбкой.
- Почему ты не хотела, Олеся? Почему? - спросил я обрывающимся от волнения
голосом и, схватив Олесю за руку, заставил ее остановиться.
Мы в это время находились как раз на середине длинной, узкой и прямой, как
стрела, лесной просеки. Высокие, стройные сосны обступали нас с обеих
сторон, образуя гигантский, уходящий вдаль коридор со сводом из душистых
сплетшихся ветвей. Голые, облупившиеся стволы были окрашены багровым
отблеском догорающей зари...
- Почему? Почему, Олеся? - твердил я шепотом и все сильнее сжимал ее руку.
- Я не могла... Я боялась, - еле слышно произнесла Олеся. - Я думала, что
можно уйти от судьбы... А теперь... теперь...
Она задохнулась, точно ей не хватало воздуху, и вдруг ее руки быстро и
крепко обвились вокруг моей шеи, и мои губы сладко обжег торопливый,
дрожащий шепот Олеси:
- Теперь мне все равно, все равно!.. Потому что я люблю тебя, мой дорогой,
мое счастье, мой ненаглядный!..
Она прижималась ко мне все сильнее, и я чувствовал, как трепетало под моими
руками ее сильное, крепкое, горячее тело, как часто билось около моей груди
ее сердце. Ее страстные поцелуи вливались в мою еще не окрепшую от болезни
голову, как пьяное вино, и я начал терять самообладание.
- Олеся, ради бога, не надо... оставь меня, - говорил я, стараясь разжать
ее руки. - Теперь и я боюсь... боюсь самого себя... Пусти меня, Олеся.
Она подняла кверху свое лицо, и все оно осветилось томной, медленной
улыбкой.
- Не бойся, мой миленький, - сказала она с непередаваемым выражением нежной
ласки и трогательной смелости. - Я никогда не попрекну тебя, ни к кому
ревновать не стану... Скажи только: любишь ли?
- Люблю, Олеся. Давно люблю и крепко люблю. Но... не целуй меня больше... Я
слабею, у меня голова кружится, я не ручаюсь за себя...
Ее губы опять долго и мучительно-сладко прильнули к моим, и я не услышал, а
скорее угадал ее
- Пожалуйста, не обращайте на это внимания. Ну да, не хочет... Что ж!..
Разве я не вольна делать, что мне нравится?
Во мне вдруг поднялось неудержимое желание упрекнуть Олесю за ее прежнюю
суровость.
- Значит, и раньше, еще до моей болезни, ты тоже могла, но только не хотела
оставаться со мною один на один... Ах, Олеся, если бы ты знала, какую ты
причиняла мне боль... Я так ждал, так ждал каждый вечер, что ты опять
пойдешь со мною... А ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная,
сердитая... О, как ты меня мучила, Олеся!..
- Ну, перестаньте, голубчик... Забудьте это, - с мягким извинением в голосе
попросила Олеся.
- Нет, я ведь не в укор тебе говорю, - так, к слову пришлось... Теперь я
понимаю, почему это было... А ведь сначала - право, даже смешно и вспомнить
- я подумал, что ты обиделась на меня из-за урядника. И эта мысль меня
сильно огорчала. Мне казалось, что ты меня таким далеким, чужим человеком
считаешь, что даже простую дружескую услугу тебе от меня трудно принять...
Очень мне это было горько... Я ведь и не подозревал, Олеся, что все это от
бабушки идет...
Лицо Олеси вдруг вспыхнуло ярким румянцем.
- И вовсе не от бабушки!.. Сама я этого не хотела! - горячо, с задором
воскликнула она.
Я поглядел на нее сбоку, так что мне стал виден чистый, нежный профиль ее
слегка наклоненной головы. Только теперь я заметил, что и сама Олеся
похудела за это время и вокруг ее глаз легли голубоватые тени. Почувствовав
мой взгляд, Олеся вскинула на меня глаза, но тотчас же опустила их и
отвернулась с застенчивой улыбкой.
- Почему ты не хотела, Олеся? Почему? - спросил я обрывающимся от волнения
голосом и, схватив Олесю за руку, заставил ее остановиться.
Мы в это время находились как раз на середине длинной, узкой и прямой, как
стрела, лесной просеки. Высокие, стройные сосны обступали нас с обеих
сторон, образуя гигантский, уходящий вдаль коридор со сводом из душистых
сплетшихся ветвей. Голые, облупившиеся стволы были окрашены багровым
отблеском догорающей зари...
- Почему? Почему, Олеся? - твердил я шепотом и все сильнее сжимал ее руку.
- Я не могла... Я боялась, - еле слышно произнесла Олеся. - Я думала, что
можно уйти от судьбы... А теперь... теперь...
Она задохнулась, точно ей не хватало воздуху, и вдруг ее руки быстро и
крепко обвились вокруг моей шеи, и мои губы сладко обжег торопливый,
дрожащий шепот Олеси:
- Теперь мне все равно, все равно!.. Потому что я люблю тебя, мой дорогой,
мое счастье, мой ненаглядный!..
Она прижималась ко мне все сильнее, и я чувствовал, как трепетало под моими
руками ее сильное, крепкое, горячее тело, как часто билось около моей груди
ее сердце. Ее страстные поцелуи вливались в мою еще не окрепшую от болезни
голову, как пьяное вино, и я начал терять самообладание.
- Олеся, ради бога, не надо... оставь меня, - говорил я, стараясь разжать
ее руки. - Теперь и я боюсь... боюсь самого себя... Пусти меня, Олеся.
Она подняла кверху свое лицо, и все оно осветилось томной, медленной
улыбкой.
- Не бойся, мой миленький, - сказала она с непередаваемым выражением нежной
ласки и трогательной смелости. - Я никогда не попрекну тебя, ни к кому
ревновать не стану... Скажи только: любишь ли?
- Люблю, Олеся. Давно люблю и крепко люблю. Но... не целуй меня больше... Я
слабею, у меня голова кружится, я не ручаюсь за себя...
Ее губы опять долго и мучительно-сладко прильнули к моим, и я не услышал, а
скорее угадал ее