а не удовлетворяла меня: откуда в самом деле могла явиться у
простой, выросшей среди леса девушки такая чрезмерно щепетильная гордость?
Все это требовало разъяснений, а Олеся упорно избегала всякого
благоприятного случая для откровенного разговора. Наши вечерние прогулки
прекратились. Напрасно каждый день, собираясь уходить, я бросал на Олесю
красноречивые, умоляющие взгляды, - она делала вид, что не понимает их
значения. Присутствие же старухи, несмотря на ее глухоту, беспокоило меня.
Иногда я возмущался против собственного бессилия и против привычки,
тянувшей меня каждый день к Олесе. Я и сам не подозревал, какими тонкими,
крепкими, незримыми нитями было привязано мое сердце к этой очаровательной,
непонятной для меня девушке. Я еще не думал о любви, но я уже переживал
тревожный, предшествующий любви период, полный смутных, томительно грустных
ощущений. Где бы я ни был, чем бы ни старался развлечься, - все мои мысли
были заняты образом Олеси, все мое существо стремилось к ней, каждое
воспоминание об ее иной раз самых ничтожных словах, об ее жестах и улыбках
сжимало с тихой и сладкой болью мое сердце. Но наступал вечер, и я подолгу
сидел возле нее на низкой шаткой скамеечке, с досадой чувствуя себя все
более робким, неловким и ненаходчивым.
Однажды я провел таким образом около Олеси целый день. Уже с утра я себя
чувствовал нехорошо, хотя еще не мог ясно определить, в чем заключалось мое
нездоровье. К вечеру мне стало хуже. Голова сделалась тяжелой, в ушах
шумело, в темени я ощущал тупую беспрестанную боль, - точно кто-то давил на
него мягкой, но сильной рукой. Во рту у меня пересохло, и по всему телу
постоянно разливалась какая-то ленивая, томная слабость, от которой каждую
минуту хотелось зевать и тянуться. В глазах чувствовалась такая боль, как
будто бы я только что пристально и близко глядел на блестящую точку.
Когда же поздним вечером я возвращался домой, то как раз на середине пути
меня вдруг схватил и затряс бурный приступ озноба. Я шел, почти не видя
дороги, почти не сознавая, куда иду, и шатаясь, как пьяный, между тем как
мои челюсти выбивали одна о другую частую и громкую дробь.
Я до сих пор не знаю, кто довез меня до дому... Ровно шесть дней била меня
неотступная ужасная полесская лихорадка. Днем недуг как будто бы затихал, и
ко мне возвращалось сознание. Тогда, совершенно изнуренный болезнью, я
еле-еле бродил по комнате с болью и слабостью в коленях; при каждом более
сильном движении кровь приливала горячей волной к голове и застилала мраком
все предметы перед моими глазами. Вечером же, обыкновенно часов около семи,
как буря, налетал на меня приступ болезни, и я проводил на постели ужасную,
длинную, как столетие, ночь, то трясясь под одеялом от холода, то пылая
невыносимым жаром. Едва только дремота слегка касалась меня, как странные,
нелепые, мучительно-пестрые сновидения начинали играть моим разгоряченным
мозгом. Все мои грезы были полны мелочных, микроскопических деталей,
громоздившихся и цеплявшихся одна за другую в безобразной сутолоке. То мне
казалось, что я разбираю какие-то разноцветные, причудливых форм ящики,
вынимая маленькие из больших, а из маленьких еще меньшие, и никак не могу
прекратить этой бесконечной работы, которая мне давно уже кажется
отвратительной. То мелькали перед моими глазами с одуряющей быстротой
длинные яркие полосы обоев, и на них вместо узоров я с изумительной
отчетливостью видел целые гирлянды из человеческих физиономий - порою
красивых
простой, выросшей среди леса девушки такая чрезмерно щепетильная гордость?
Все это требовало разъяснений, а Олеся упорно избегала всякого
благоприятного случая для откровенного разговора. Наши вечерние прогулки
прекратились. Напрасно каждый день, собираясь уходить, я бросал на Олесю
красноречивые, умоляющие взгляды, - она делала вид, что не понимает их
значения. Присутствие же старухи, несмотря на ее глухоту, беспокоило меня.
Иногда я возмущался против собственного бессилия и против привычки,
тянувшей меня каждый день к Олесе. Я и сам не подозревал, какими тонкими,
крепкими, незримыми нитями было привязано мое сердце к этой очаровательной,
непонятной для меня девушке. Я еще не думал о любви, но я уже переживал
тревожный, предшествующий любви период, полный смутных, томительно грустных
ощущений. Где бы я ни был, чем бы ни старался развлечься, - все мои мысли
были заняты образом Олеси, все мое существо стремилось к ней, каждое
воспоминание об ее иной раз самых ничтожных словах, об ее жестах и улыбках
сжимало с тихой и сладкой болью мое сердце. Но наступал вечер, и я подолгу
сидел возле нее на низкой шаткой скамеечке, с досадой чувствуя себя все
более робким, неловким и ненаходчивым.
Однажды я провел таким образом около Олеси целый день. Уже с утра я себя
чувствовал нехорошо, хотя еще не мог ясно определить, в чем заключалось мое
нездоровье. К вечеру мне стало хуже. Голова сделалась тяжелой, в ушах
шумело, в темени я ощущал тупую беспрестанную боль, - точно кто-то давил на
него мягкой, но сильной рукой. Во рту у меня пересохло, и по всему телу
постоянно разливалась какая-то ленивая, томная слабость, от которой каждую
минуту хотелось зевать и тянуться. В глазах чувствовалась такая боль, как
будто бы я только что пристально и близко глядел на блестящую точку.
Когда же поздним вечером я возвращался домой, то как раз на середине пути
меня вдруг схватил и затряс бурный приступ озноба. Я шел, почти не видя
дороги, почти не сознавая, куда иду, и шатаясь, как пьяный, между тем как
мои челюсти выбивали одна о другую частую и громкую дробь.
Я до сих пор не знаю, кто довез меня до дому... Ровно шесть дней била меня
неотступная ужасная полесская лихорадка. Днем недуг как будто бы затихал, и
ко мне возвращалось сознание. Тогда, совершенно изнуренный болезнью, я
еле-еле бродил по комнате с болью и слабостью в коленях; при каждом более
сильном движении кровь приливала горячей волной к голове и застилала мраком
все предметы перед моими глазами. Вечером же, обыкновенно часов около семи,
как буря, налетал на меня приступ болезни, и я проводил на постели ужасную,
длинную, как столетие, ночь, то трясясь под одеялом от холода, то пылая
невыносимым жаром. Едва только дремота слегка касалась меня, как странные,
нелепые, мучительно-пестрые сновидения начинали играть моим разгоряченным
мозгом. Все мои грезы были полны мелочных, микроскопических деталей,
громоздившихся и цеплявшихся одна за другую в безобразной сутолоке. То мне
казалось, что я разбираю какие-то разноцветные, причудливых форм ящики,
вынимая маленькие из больших, а из маленьких еще меньшие, и никак не могу
прекратить этой бесконечной работы, которая мне давно уже кажется
отвратительной. То мелькали перед моими глазами с одуряющей быстротой
длинные яркие полосы обоев, и на них вместо узоров я с изумительной
отчетливостью видел целые гирлянды из человеческих физиономий - порою
красивых