он") и т. д.
2 ...разлука для любви то же, что ветер для огня... - Мысль эта принадлежит
французскому писателю Франсуа де Ларошфуко (1613--1680) и содержится в его
книге "Размышления, или Моральные изречения и максимы" (1665). Книгу
Ларошфуко высоко ценил Маркс. Мысль, свободно переданная Куприным, у
Ларошфуко выражена так: "Разлука ослабляет легкое увлечение, но усиливает
большую страсть, подобно тому, как ветер гасит свечу, но раздувает пожар"
(Франсуа де Ларошфуко. Мемуары. Максимы. Л., 1971, с. 172).
XI
Почти целый месяц продолжалась наивная, очаровательная сказка нашей любви,
и до сих пор вместе с прекрасным обликом Олеси живут с неувядающей силой в
моей душе эти пылающие вечерние зори, эти росистые, благоухающие ландышами
и медом утра, полные бодрой свежести и звонкого птичьего гама, эти жаркие,
томные, ленивые июньские дни... Ни разу ни скука, ни утомление, ни вечная
страсть к бродячей жизни не шевельнулись за это время в моей душе. Я, как
языческий бог или как молодое, сильное животное, наслаждался светом,
теплом, сознательной радостью жизни и спокойной здоровой, чувственной
любовью.
Старая Мануйлиха стала после моего выздоровления так несносно-брюзглива,
встречала меня с такой откровенной злобой и, покамест я сидел в хате, с
таким шумным ожесточением двигала горшками в печке, что мы с Олесей
предпочли сходиться каждый вечер в лесу... И величественная зеленая
прелесть бора, как драгоценная оправа, украшала нашу безмятежную любовь.
Каждый день я все с большим удивлением находил, что Олеся - эта выросшая
среди леса, не умеющая даже читать девушка - во многих случаях жизни
проявляет чуткую деликатность и особенный, врожденный такт. В любви - в
прямом, грубом ее смысле - всегда есть ужасные стороны, составляющие
мученье и стыд для нервных художественных натур. Но Олеся умела избегать их
с такой наивной целомудренностью, что ни разу ни одно дурное сравнение, ни
один циничный момент не оскорбили нашей связи.
Между тем приближалось время моего отъезда. Собственно говоря, все мои
служебные обязанности в Переброде были уже покончены, и я умышленно
оттягивал срок моего возвращения в город. Я еще ни слова не говорил об этом
Олесе, боясь даже представить себе, как она примет мое извещение о
необходимости уехать. Вообще я находился в затруднительном положении.
Привычка пустила во мне слишком глубокие корни. Видеть ежедневно Олесю,
слышать ее милый голос и звонкий смех, ощущать нежную прелесть ее ласки -
стало для меня больше, чем необходимостью. В редкие дни, когда ненастье
мешало нам встречаться, я чувствовал себя точно потерянным, точно лишенным
чего-то самого главного, самого важного в моей жизни. Всякое занятие
казалось мне скучным, лишним, и все мое существо стремилось в лес, к теплу,
к свету, к милому привычному лицу Олеси.
Мысль жениться на Олесе все чаще и чаще приходила мне в голову. Сначала она
лишь изредка представлялась мне как возможный, на крайний случай, честный
исход из наших отношений. Одно лишь обстоятельство пугало и останавливало
меня: я не смел даже воображать себе, какова будет Олеся, одетая в модное
платье, разговаривающая в гостиной с женами моих сослуживцев, исторгнутая
из этой очаровательной рамки старого леса, полного легенд и таинственных
сил.
Но чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества и
большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым днем крепло в моей
душе,
2 ...разлука для любви то же, что ветер для огня... - Мысль эта принадлежит
французскому писателю Франсуа де Ларошфуко (1613--1680) и содержится в его
книге "Размышления, или Моральные изречения и максимы" (1665). Книгу
Ларошфуко высоко ценил Маркс. Мысль, свободно переданная Куприным, у
Ларошфуко выражена так: "Разлука ослабляет легкое увлечение, но усиливает
большую страсть, подобно тому, как ветер гасит свечу, но раздувает пожар"
(Франсуа де Ларошфуко. Мемуары. Максимы. Л., 1971, с. 172).
XI
Почти целый месяц продолжалась наивная, очаровательная сказка нашей любви,
и до сих пор вместе с прекрасным обликом Олеси живут с неувядающей силой в
моей душе эти пылающие вечерние зори, эти росистые, благоухающие ландышами
и медом утра, полные бодрой свежести и звонкого птичьего гама, эти жаркие,
томные, ленивые июньские дни... Ни разу ни скука, ни утомление, ни вечная
страсть к бродячей жизни не шевельнулись за это время в моей душе. Я, как
языческий бог или как молодое, сильное животное, наслаждался светом,
теплом, сознательной радостью жизни и спокойной здоровой, чувственной
любовью.
Старая Мануйлиха стала после моего выздоровления так несносно-брюзглива,
встречала меня с такой откровенной злобой и, покамест я сидел в хате, с
таким шумным ожесточением двигала горшками в печке, что мы с Олесей
предпочли сходиться каждый вечер в лесу... И величественная зеленая
прелесть бора, как драгоценная оправа, украшала нашу безмятежную любовь.
Каждый день я все с большим удивлением находил, что Олеся - эта выросшая
среди леса, не умеющая даже читать девушка - во многих случаях жизни
проявляет чуткую деликатность и особенный, врожденный такт. В любви - в
прямом, грубом ее смысле - всегда есть ужасные стороны, составляющие
мученье и стыд для нервных художественных натур. Но Олеся умела избегать их
с такой наивной целомудренностью, что ни разу ни одно дурное сравнение, ни
один циничный момент не оскорбили нашей связи.
Между тем приближалось время моего отъезда. Собственно говоря, все мои
служебные обязанности в Переброде были уже покончены, и я умышленно
оттягивал срок моего возвращения в город. Я еще ни слова не говорил об этом
Олесе, боясь даже представить себе, как она примет мое извещение о
необходимости уехать. Вообще я находился в затруднительном положении.
Привычка пустила во мне слишком глубокие корни. Видеть ежедневно Олесю,
слышать ее милый голос и звонкий смех, ощущать нежную прелесть ее ласки -
стало для меня больше, чем необходимостью. В редкие дни, когда ненастье
мешало нам встречаться, я чувствовал себя точно потерянным, точно лишенным
чего-то самого главного, самого важного в моей жизни. Всякое занятие
казалось мне скучным, лишним, и все мое существо стремилось в лес, к теплу,
к свету, к милому привычному лицу Олеси.
Мысль жениться на Олесе все чаще и чаще приходила мне в голову. Сначала она
лишь изредка представлялась мне как возможный, на крайний случай, честный
исход из наших отношений. Одно лишь обстоятельство пугало и останавливало
меня: я не смел даже воображать себе, какова будет Олеся, одетая в модное
платье, разговаривающая в гостиной с женами моих сослуживцев, исторгнутая
из этой очаровательной рамки старого леса, полного легенд и таинственных
сил.
Но чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества и
большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым днем крепло в моей
душе,