, добрых и улыбающихся, порою делающих страшные гримасы,
высовывающих языки, скалящих зубы и вращающих огромными белками. Затем я
вступал с Ярмолой в запутанный, необычайно сложный отвлеченный спор. С
каждой минутой доводы, которые мы приводили друг другу, становились все
более тонкими и глубокими; отдельные слова и даже буквы слов принимали
вдруг таинственное, неизмеримое значение, и вместе с тем меня все сильнее
охватывал брезгливый ужас перед неведомой, противоестественной силой, что
выматывает из моей головы один за другим уродливые софизмы и не позволяет
мне прервать давно уже опротивевшего спора...
Это был какой-то кипящий вихрь человеческих и звериных фигур, ландшафтов,
предметов самых удивительных форм и цветов, слов и фраз, значение которых
воспринималось всеми чувствами... Но - странное дело - в то же время я не
переставал видеть на потолке светлый ровный круг, отбрасываемый лампой с
зеленым обгоревшим абажуром. И я знал почему-то, что в этом спокойном круге
с нечеткими краями притаилась безмолвная, однообразная, таинственная и
грозная жизнь, еще более жуткая и угнетающая, чем бешеный хаос моих
сновидений.
Потом я просыпался, или, вернее, не просыпался, а внезапно заставал себя
бодрствующим. Сознание почти возвращалось ко мне. Я понимал, что лежу в
постели, что я болен, что я только что бредил, но светлый круг на темном
потолке все-таки пугал меня затаенной зловещей угрозой. Слабою рукой
дотягивался я до часов, смотрел на них и с тоскливым недоумением убеждался,
что вся бесконечная вереница моих уродливых снов заняла не более двух-трех
минут: "Господи! Да когда же настанет рассвет!" - с отчаянием думал я,
мечась головой по горячим подушкам и чувствуя, как опаляет мне губы мое
собственное тяжелое и короткое дыхание... Но вот опять овладевала мною
тонкая дремота, и опять мозг мой делался игралищем пестрого кошмара, и
опять через две минуты я просыпался, охваченный смертельной тоской...
Через шесть дней моя крепкая натура, вместе с помощью хинина и настоя
подорожника, победила болезнь. Я встал с постели весь разбитый, едва
держась на ногах. Выздоровление совершалось с жадной быстротой. В голове,
утомленной шестидневным лихорадочным бредом, чувствовалось теперь ленивое и
приятное отсутствие мыслей. Аппетит явился в удвоенном размере, и тело мое
крепло по часам, впивая каждой своей частицей здоровье и радость жизни.
Вместе с тем с новой силой потянуло меня в лес, в одинокую покривившуюся
хату. Нервы мои еще не оправились, и каждый раз, вызывая в памяти лицо и
голос Олеси, я чувствовал такое нежное умиление, что мне хотелось плакать.
Х
Прошло еще пять дней, и я настолько окреп, что пешком, без малейшей
усталости, дошел до избушки на курьих ножках. Когда я ступил на ее порог,
то сердце забилось с тревожным страхом у меня в груди. Почти две недели не
видел я Олеси и теперь особенно ясно понял, как была она мне близка и мила.
Держась за скобку двери, я несколько секунд медлил и едва переводил
дыхание. В нерешимости я даже закрыл глаза на некоторое время, прежде чем
толкнуть дверь...
В впечатлениях, подобных тем, которые последовали за моим входом, никогда
невозможно разобраться... Разве можно запомнить слова, произносимые в
первые моменты встречи матерью и сыном, мужем и женой или двумя
влюбленными? Говорятся самые простые, самые обиходные фразы, смешные даже,
если их записывать с точностью на бумаге. Но здесь каждое слово уместно и
бесконечно мило уже потому, что го
высовывающих языки, скалящих зубы и вращающих огромными белками. Затем я
вступал с Ярмолой в запутанный, необычайно сложный отвлеченный спор. С
каждой минутой доводы, которые мы приводили друг другу, становились все
более тонкими и глубокими; отдельные слова и даже буквы слов принимали
вдруг таинственное, неизмеримое значение, и вместе с тем меня все сильнее
охватывал брезгливый ужас перед неведомой, противоестественной силой, что
выматывает из моей головы один за другим уродливые софизмы и не позволяет
мне прервать давно уже опротивевшего спора...
Это был какой-то кипящий вихрь человеческих и звериных фигур, ландшафтов,
предметов самых удивительных форм и цветов, слов и фраз, значение которых
воспринималось всеми чувствами... Но - странное дело - в то же время я не
переставал видеть на потолке светлый ровный круг, отбрасываемый лампой с
зеленым обгоревшим абажуром. И я знал почему-то, что в этом спокойном круге
с нечеткими краями притаилась безмолвная, однообразная, таинственная и
грозная жизнь, еще более жуткая и угнетающая, чем бешеный хаос моих
сновидений.
Потом я просыпался, или, вернее, не просыпался, а внезапно заставал себя
бодрствующим. Сознание почти возвращалось ко мне. Я понимал, что лежу в
постели, что я болен, что я только что бредил, но светлый круг на темном
потолке все-таки пугал меня затаенной зловещей угрозой. Слабою рукой
дотягивался я до часов, смотрел на них и с тоскливым недоумением убеждался,
что вся бесконечная вереница моих уродливых снов заняла не более двух-трех
минут: "Господи! Да когда же настанет рассвет!" - с отчаянием думал я,
мечась головой по горячим подушкам и чувствуя, как опаляет мне губы мое
собственное тяжелое и короткое дыхание... Но вот опять овладевала мною
тонкая дремота, и опять мозг мой делался игралищем пестрого кошмара, и
опять через две минуты я просыпался, охваченный смертельной тоской...
Через шесть дней моя крепкая натура, вместе с помощью хинина и настоя
подорожника, победила болезнь. Я встал с постели весь разбитый, едва
держась на ногах. Выздоровление совершалось с жадной быстротой. В голове,
утомленной шестидневным лихорадочным бредом, чувствовалось теперь ленивое и
приятное отсутствие мыслей. Аппетит явился в удвоенном размере, и тело мое
крепло по часам, впивая каждой своей частицей здоровье и радость жизни.
Вместе с тем с новой силой потянуло меня в лес, в одинокую покривившуюся
хату. Нервы мои еще не оправились, и каждый раз, вызывая в памяти лицо и
голос Олеси, я чувствовал такое нежное умиление, что мне хотелось плакать.
Х
Прошло еще пять дней, и я настолько окреп, что пешком, без малейшей
усталости, дошел до избушки на курьих ножках. Когда я ступил на ее порог,
то сердце забилось с тревожным страхом у меня в груди. Почти две недели не
видел я Олеси и теперь особенно ясно понял, как была она мне близка и мила.
Держась за скобку двери, я несколько секунд медлил и едва переводил
дыхание. В нерешимости я даже закрыл глаза на некоторое время, прежде чем
толкнуть дверь...
В впечатлениях, подобных тем, которые последовали за моим входом, никогда
невозможно разобраться... Разве можно запомнить слова, произносимые в
первые моменты встречи матерью и сыном, мужем и женой или двумя
влюбленными? Говорятся самые простые, самые обиходные фразы, смешные даже,
если их записывать с точностью на бумаге. Но здесь каждое слово уместно и
бесконечно мило уже потому, что го