нутой правой рукой показывала мне направление
дороги, я невольно залюбовался ею. В ней не было ничего похожего на местных
"дивчат", лица которых под уродливыми повязками, прикрывающими сверху лоб,
а снизу рот и подбородок, носят такое однообразное, испуганное выражение.
Моя незнакомка, высокая брюнетка лет около двадцати - двадцати пяти,
держалась легко и стройно. Просторная белая рубаха свободно и красиво
обвивала ее молодую, здоровую грудь. Оригинальную красоту ее лица, раз его
увидев, нельзя было позабыть, но трудно было, даже привыкнув к нему, его
описать. Прелесть его заключалась в этих больших, блестящих, темных глазах,
которым тонкие, надломленные посредине брови придавали неуловимый оттенок
лукавства, властности и наивности; в смугло-розовом тоне кожи, в
своевольном изгибе губ, из которых нижняя, несколько более полная,
выдавалась вперед с решительным и капризным видом.
- Неужели вы не боитесь жить одни в такой глуши? - спросил я, остановившись
у забора.
Она равнодушно пожала плечами.
- Чего же нам бояться? Волки сюда не заходят.
- Да разве волки одни... Снегом вас занести может, пожар может случиться...
И мало ли что еще. Вы здесь одни, вам и помочь никто не успеет.
- И слава богу! - махнула она пренебрежительно рукой. - Как бы нас с бабкой
вовсе в покое оставили, так лучше бы было, а то...
- А то что?
- Много будете знать, скоро состаритесь, - отрезала она. - Да вы сами-то
кто будете? - спросила она тревожно.
Я догадался, что, вероятно, и старуха и эта красавица боятся каких-нибудь
утеснений со стороны "предержащих", и поспешил ее успокоить.
- О! Ты, пожалуйста, не тревожься. Я ни урядник, ни писарь, ни акцизный,
словом - я никакое начальство.
- Нет, вы правду говорите?
- Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто,
приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь, я
даже никому не скажу, что был здесь и видел вас. Ты мне веришь?
Лицо девушки немного прояснилось.
- Ну, значит, коль не врете, так правду говорите. А вы как: раньше об нас
слышали или сами зашли?
- Да я и сам не знаю, как тебе сказать... Слышать-то я слышал, положим, и
даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно -
заблудился... Ну, а теперь скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого
делают?
Она поглядела на меня с испытующим недоверием. Но совесть у меня была
чиста, и я, не сморгнув, выдержал этот пристальный взгляд. Тогда она
заговорила с возрастающим волнением:
- Плохо нам от них приходится... Простые люди еще ничего, а вот
начальство... Приедет урядник - тащит, приедет становой - тащит. Да еще
прежде, чем взять-то, над бабкой надругается: ты, говорят, ведьма,
чертовка, каторжница... Эх! Да что и говорить!
- А тебя не трогают? - сорвался у меня неосторожный вопрос.
Она с надменной самоуверенностью повела головой снизу вверх, и в ее
сузившихся глазах мелькнуло злое торжество...
- Не трогают... Один раз сунулся ко мне землемер какой-то... Поласкаться
ему, видишь, захотелось... Так, должно быть, и до сих пор не забыл, как я
его приласкала.
В этих насмешливых, но своеобразно гордых словах прозвучало столько грубой
независимости, что я невольно подумал: "Однако недаром ты выросла среди
полесского бора, - с тобой и впрямь опасно шутить".
- А мы разве трогаем кого-нибудь! - продолжала она, проникаясь ко мне все
большим доверием. - Нам и людей не надо. Раз в год только схожу я в
местечко купить мыла д
дороги, я невольно залюбовался ею. В ней не было ничего похожего на местных
"дивчат", лица которых под уродливыми повязками, прикрывающими сверху лоб,
а снизу рот и подбородок, носят такое однообразное, испуганное выражение.
Моя незнакомка, высокая брюнетка лет около двадцати - двадцати пяти,
держалась легко и стройно. Просторная белая рубаха свободно и красиво
обвивала ее молодую, здоровую грудь. Оригинальную красоту ее лица, раз его
увидев, нельзя было позабыть, но трудно было, даже привыкнув к нему, его
описать. Прелесть его заключалась в этих больших, блестящих, темных глазах,
которым тонкие, надломленные посредине брови придавали неуловимый оттенок
лукавства, властности и наивности; в смугло-розовом тоне кожи, в
своевольном изгибе губ, из которых нижняя, несколько более полная,
выдавалась вперед с решительным и капризным видом.
- Неужели вы не боитесь жить одни в такой глуши? - спросил я, остановившись
у забора.
Она равнодушно пожала плечами.
- Чего же нам бояться? Волки сюда не заходят.
- Да разве волки одни... Снегом вас занести может, пожар может случиться...
И мало ли что еще. Вы здесь одни, вам и помочь никто не успеет.
- И слава богу! - махнула она пренебрежительно рукой. - Как бы нас с бабкой
вовсе в покое оставили, так лучше бы было, а то...
- А то что?
- Много будете знать, скоро состаритесь, - отрезала она. - Да вы сами-то
кто будете? - спросила она тревожно.
Я догадался, что, вероятно, и старуха и эта красавица боятся каких-нибудь
утеснений со стороны "предержащих", и поспешил ее успокоить.
- О! Ты, пожалуйста, не тревожься. Я ни урядник, ни писарь, ни акцизный,
словом - я никакое начальство.
- Нет, вы правду говорите?
- Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто,
приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь, я
даже никому не скажу, что был здесь и видел вас. Ты мне веришь?
Лицо девушки немного прояснилось.
- Ну, значит, коль не врете, так правду говорите. А вы как: раньше об нас
слышали или сами зашли?
- Да я и сам не знаю, как тебе сказать... Слышать-то я слышал, положим, и
даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно -
заблудился... Ну, а теперь скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого
делают?
Она поглядела на меня с испытующим недоверием. Но совесть у меня была
чиста, и я, не сморгнув, выдержал этот пристальный взгляд. Тогда она
заговорила с возрастающим волнением:
- Плохо нам от них приходится... Простые люди еще ничего, а вот
начальство... Приедет урядник - тащит, приедет становой - тащит. Да еще
прежде, чем взять-то, над бабкой надругается: ты, говорят, ведьма,
чертовка, каторжница... Эх! Да что и говорить!
- А тебя не трогают? - сорвался у меня неосторожный вопрос.
Она с надменной самоуверенностью повела головой снизу вверх, и в ее
сузившихся глазах мелькнуло злое торжество...
- Не трогают... Один раз сунулся ко мне землемер какой-то... Поласкаться
ему, видишь, захотелось... Так, должно быть, и до сих пор не забыл, как я
его приласкала.
В этих насмешливых, но своеобразно гордых словах прозвучало столько грубой
независимости, что я невольно подумал: "Однако недаром ты выросла среди
полесского бора, - с тобой и впрямь опасно шутить".
- А мы разве трогаем кого-нибудь! - продолжала она, проникаясь ко мне все
большим доверием. - Нам и людей не надо. Раз в год только схожу я в
местечко купить мыла д