пряжу, а я поместился около нее на низкой, короткой и
очень шаткой скамеечке. Левой рукой Олеся быстро сучила белую, мягкую, как
шелк, кудель, а в правой у нее с легким жужжанием крутилось веретено,
которое она то пускала падать почти до земли, то ловко подхватывала его и
коротким движением пальцев опять заставляла вертеться. Эта работа, такая
простая на первый взгляд, но, в сущности, требующая огромного,
многовекового навыка и ловкости, так и кипела в ее руках. Невольно я
обратил внимание на эти руки: они загрубели и почернели от работы, но были
невелики и такой красивой формы, что им позавидовали бы многие
благовоспитанные девицы.
- А вот вы мне тогда и не сказали, что вам бабка гадала, - произнесла
Олеся. И, видя, что я опасливо обернулся назад, она прибавила: - Ничего,
ничего, она немного на ухо туга, не услышит. Она только мой голос хорошо
разбирает.
- Да, гадала. А что?
- Да так себе... Просто спрашиваю... А вы верите? - кинула она на меня
украдкой быстрый взгляд.
- Чему? Тому, что твоя бабка мне гадала, или вообще?
- Нет, вообще...
- Как сказать, вернее будет, что не верю, а все-таки почем знать? Говорят,
бывают случаи... Даже в умных книгах об них напечатано. А вот тому, что
твоя бабка говорила, так совсем не верю. Так и любая баба деревенская
сумеет поворожить.
Олеся улыбнулась.
- Да, это правда, что она теперь плохо гадает. Стара стала, да и боится она
очень. А что вам карты сказали?
- Ничего интересного не было. Я теперь и не помню. Что обыкновенно говорят:
дальняя дорога, трефовый интерес... Я и позабыл даже.
- Да, да, плохая она стала ворожка. Слова многие позабыла от старости...
Куда ж ей? Да и опасается она. Разве только деньги увидит, так согласится.
- Чего же она боится?
- Известно чего, - начальства боится... Урядник приедет, так завсегда
грозит: "Я, говорит, тебя во всякое время могу упрятать. Ты знаешь,
говорит, что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную
работу, без сроку, на Соколиный остров^1". Как вы думаете, врет он это или
нет?
- Нет, врать он не врет; действительно за это что-то полагается, но уже не
так страшно... Ну, а ты, Олеся, умеешь гадать?
Она как будто бы немного замялась, но всего лишь на мгновение.
- Гадаю... Только не за деньги, - добавила она поспешно.
- Может быть, ты и мне кинешь карты?
- Нет, - тихо, но решительно ответила она, покачав головой.
- Почему же ты не хочешь? Ну, не теперь, так когда-нибудь после... Мне
почему-то кажется, что ты мне правду скажешь.
- Нет. Не стану. Ни за что не стану.
- Ну, уж это нехорошо, Олеся. Ради первого знакомства нельзя отказывать...
Почему ты не согласна?
- Потому, что я на вас уже бросала карты, в другой раз нельзя...
- Нельзя? Отчего же? Я этого не понимаю.
- Нет, нет, нельзя... нельзя... - зашептала она с суеверным страхом. -
Судьбу нельзя два раза пытать... Не годится. Она узнает, подслушает...
Судьба не любит, когда ее спрашивают. Оттого все ворожки несчастные.
Я хотел ответить Олесе какой-нибудь шуткой и не мог: слишком много
искреннего убеждения было в ее словах, так что даже, когда она, упомянув
про судьбу, со странной боязнью оглянулась на дверь, я невольно повторил
это движение.
- Ну, если не хочешь мне погадать, так расскажи, что у тебя тогда вышло? -
попросил я.
Олеся вдруг бросила прялку и притронулась рукой к моей руке.
- Нет... Лучше не надо, - сказала она, и ее глаза приняли умоляюще-детское
выражение. - Пожалуйс
очень шаткой скамеечке. Левой рукой Олеся быстро сучила белую, мягкую, как
шелк, кудель, а в правой у нее с легким жужжанием крутилось веретено,
которое она то пускала падать почти до земли, то ловко подхватывала его и
коротким движением пальцев опять заставляла вертеться. Эта работа, такая
простая на первый взгляд, но, в сущности, требующая огромного,
многовекового навыка и ловкости, так и кипела в ее руках. Невольно я
обратил внимание на эти руки: они загрубели и почернели от работы, но были
невелики и такой красивой формы, что им позавидовали бы многие
благовоспитанные девицы.
- А вот вы мне тогда и не сказали, что вам бабка гадала, - произнесла
Олеся. И, видя, что я опасливо обернулся назад, она прибавила: - Ничего,
ничего, она немного на ухо туга, не услышит. Она только мой голос хорошо
разбирает.
- Да, гадала. А что?
- Да так себе... Просто спрашиваю... А вы верите? - кинула она на меня
украдкой быстрый взгляд.
- Чему? Тому, что твоя бабка мне гадала, или вообще?
- Нет, вообще...
- Как сказать, вернее будет, что не верю, а все-таки почем знать? Говорят,
бывают случаи... Даже в умных книгах об них напечатано. А вот тому, что
твоя бабка говорила, так совсем не верю. Так и любая баба деревенская
сумеет поворожить.
Олеся улыбнулась.
- Да, это правда, что она теперь плохо гадает. Стара стала, да и боится она
очень. А что вам карты сказали?
- Ничего интересного не было. Я теперь и не помню. Что обыкновенно говорят:
дальняя дорога, трефовый интерес... Я и позабыл даже.
- Да, да, плохая она стала ворожка. Слова многие позабыла от старости...
Куда ж ей? Да и опасается она. Разве только деньги увидит, так согласится.
- Чего же она боится?
- Известно чего, - начальства боится... Урядник приедет, так завсегда
грозит: "Я, говорит, тебя во всякое время могу упрятать. Ты знаешь,
говорит, что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную
работу, без сроку, на Соколиный остров^1". Как вы думаете, врет он это или
нет?
- Нет, врать он не врет; действительно за это что-то полагается, но уже не
так страшно... Ну, а ты, Олеся, умеешь гадать?
Она как будто бы немного замялась, но всего лишь на мгновение.
- Гадаю... Только не за деньги, - добавила она поспешно.
- Может быть, ты и мне кинешь карты?
- Нет, - тихо, но решительно ответила она, покачав головой.
- Почему же ты не хочешь? Ну, не теперь, так когда-нибудь после... Мне
почему-то кажется, что ты мне правду скажешь.
- Нет. Не стану. Ни за что не стану.
- Ну, уж это нехорошо, Олеся. Ради первого знакомства нельзя отказывать...
Почему ты не согласна?
- Потому, что я на вас уже бросала карты, в другой раз нельзя...
- Нельзя? Отчего же? Я этого не понимаю.
- Нет, нет, нельзя... нельзя... - зашептала она с суеверным страхом. -
Судьбу нельзя два раза пытать... Не годится. Она узнает, подслушает...
Судьба не любит, когда ее спрашивают. Оттого все ворожки несчастные.
Я хотел ответить Олесе какой-нибудь шуткой и не мог: слишком много
искреннего убеждения было в ее словах, так что даже, когда она, упомянув
про судьбу, со странной боязнью оглянулась на дверь, я невольно повторил
это движение.
- Ну, если не хочешь мне погадать, так расскажи, что у тебя тогда вышло? -
попросил я.
Олеся вдруг бросила прялку и притронулась рукой к моей руке.
- Нет... Лучше не надо, - сказала она, и ее глаза приняли умоляюще-детское
выражение. - Пожалуйс