о заклокотало и захрипело в груди у старухи; потом из ее
беззубого, шамкающего рта вырвались странные звуки, то похожие на
задыхающееся карканье старой вороны, то вдруг переходившие в сиплую
обрывающуюся фистулу.
- Прежде, может, и Мануйлихой звали добрые люди... А теперь зовут зовуткой,
а величают уткой. Тебе что надо-то? - спросила она недружелюбно и не
прекращая своего однообразного занятия.
- Да вот, бабушка, заблудился я. Может, у тебя молоко найдется?
- Нет молока, - сердито отрезала старуха. - Много вас по лесу ходит... Всех
не напоишь, не накормишь...
- Ну, бабушка, неласковая же ты до гостей.
- И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим. Устал
- посиди, никто тебя из хаты не гонит. Знаешь, как в пословице говорится:
"Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать,
а обедать к вам мы и сами догадаемся". Так-то вот...
Эти обороты речи сразу убедили меня, что старуха действительно пришлая в
этом крае; здесь не любят и не понимают хлесткой, уснащенной редкими
словцами речи, которой так охотно щеголяет краснобай-северянин. Между тем
старуха, продолжая механически свою работу, все еще бормотала что-то себе
под нос, но все тише. и невнятнее. Я разбирал только отдельные слова, не
имевшие между собой никакой связи: "Вот тебе и бабушка Мануйлиха... А кто
такой - неведомо... Лета-то мои не маленькие... Ногами егозит, стрекочит,
сокочит - чистая сорока..."
Я некоторое время молча прислушивался, и внезапная мысль, что передо мною
сумасшедшая женщина, вызвала у меня ощущение брезгливого страха.
Однако я успел осмотреться вокруг себя. Большую часть избы занимала
огромная облупившаяся печка. Образов в переднем углу не было. По стенам,
вместо обычных охотников с зелеными усами и фиолетовыми собаками и
портретов никому не ведомых генералов, висели пучки засушенных трав, связки
сморщенных корешков и кухонная посуда. Ни совы, ни черного кота я не
заметил, но зато с печки два рябых солидных скворца глядели на меня с
удивленным и недоверчивым видом.
- Бабушка, а воды-то у вас по крайней мере можно напиться? - спросил я,
возвышая голос.
- А вон, в кадке, - кивнула головой старуха.
Вода отзывала болотной ржавчиной. Поблагодарив старуху (на что она не
обратила ни малейшего внимания), я спросил ее, как мне выйти на шлях.
Она вдруг подняла голову, поглядела на меня пристально своими холодными
птичьими глазами и забормотала торопливо:
- Иди, иди... Иди, молодец, своей дорогой. Нечего тут тебе делать. Хорош
гость в гостинку... Ступай, батюшка, ступай...
Мне действительно ничего больше не оставалось, как уйти. Но вдруг мне
пришло в голову попытать последнее средство, чтобы хоть немного смягчить
суровую старуху. Я вынул из кармана новый серебряный четвертак и протянул
его Мануйлихе. Я не ошибся: при виде денег старуха зашевелилась, глаза ее
раскрылись еще больше, и она потянулась за монетой своими скрюченными,
узловатыми, дрожащими пальцами.
- Э, нет, бабка Мануйлиха, даром не дам, - поддразнил я ее, пряча монету. -
Ну-ка, погадай мне.
Коричневое сморщенное лицо колдуньи собралось в недовольную гримасу. Она,
по-видимому, колебалась и нерешительно глядела на мой кулак, где были
зажаты деньги. Но жадность взяла верх.
- Ну, ну, пойдем, что ли, пойдем, - прошамкала она, с трудом подымаясь с
полу. - Никому я не ворожу теперь, касатик... Забыла... Стара стала, глаза
не видят. Только для тебя разве.
Держась за стену, сотрясаяс
беззубого, шамкающего рта вырвались странные звуки, то похожие на
задыхающееся карканье старой вороны, то вдруг переходившие в сиплую
обрывающуюся фистулу.
- Прежде, может, и Мануйлихой звали добрые люди... А теперь зовут зовуткой,
а величают уткой. Тебе что надо-то? - спросила она недружелюбно и не
прекращая своего однообразного занятия.
- Да вот, бабушка, заблудился я. Может, у тебя молоко найдется?
- Нет молока, - сердито отрезала старуха. - Много вас по лесу ходит... Всех
не напоишь, не накормишь...
- Ну, бабушка, неласковая же ты до гостей.
- И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим. Устал
- посиди, никто тебя из хаты не гонит. Знаешь, как в пословице говорится:
"Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать,
а обедать к вам мы и сами догадаемся". Так-то вот...
Эти обороты речи сразу убедили меня, что старуха действительно пришлая в
этом крае; здесь не любят и не понимают хлесткой, уснащенной редкими
словцами речи, которой так охотно щеголяет краснобай-северянин. Между тем
старуха, продолжая механически свою работу, все еще бормотала что-то себе
под нос, но все тише. и невнятнее. Я разбирал только отдельные слова, не
имевшие между собой никакой связи: "Вот тебе и бабушка Мануйлиха... А кто
такой - неведомо... Лета-то мои не маленькие... Ногами егозит, стрекочит,
сокочит - чистая сорока..."
Я некоторое время молча прислушивался, и внезапная мысль, что передо мною
сумасшедшая женщина, вызвала у меня ощущение брезгливого страха.
Однако я успел осмотреться вокруг себя. Большую часть избы занимала
огромная облупившаяся печка. Образов в переднем углу не было. По стенам,
вместо обычных охотников с зелеными усами и фиолетовыми собаками и
портретов никому не ведомых генералов, висели пучки засушенных трав, связки
сморщенных корешков и кухонная посуда. Ни совы, ни черного кота я не
заметил, но зато с печки два рябых солидных скворца глядели на меня с
удивленным и недоверчивым видом.
- Бабушка, а воды-то у вас по крайней мере можно напиться? - спросил я,
возвышая голос.
- А вон, в кадке, - кивнула головой старуха.
Вода отзывала болотной ржавчиной. Поблагодарив старуху (на что она не
обратила ни малейшего внимания), я спросил ее, как мне выйти на шлях.
Она вдруг подняла голову, поглядела на меня пристально своими холодными
птичьими глазами и забормотала торопливо:
- Иди, иди... Иди, молодец, своей дорогой. Нечего тут тебе делать. Хорош
гость в гостинку... Ступай, батюшка, ступай...
Мне действительно ничего больше не оставалось, как уйти. Но вдруг мне
пришло в голову попытать последнее средство, чтобы хоть немного смягчить
суровую старуху. Я вынул из кармана новый серебряный четвертак и протянул
его Мануйлихе. Я не ошибся: при виде денег старуха зашевелилась, глаза ее
раскрылись еще больше, и она потянулась за монетой своими скрюченными,
узловатыми, дрожащими пальцами.
- Э, нет, бабка Мануйлиха, даром не дам, - поддразнил я ее, пряча монету. -
Ну-ка, погадай мне.
Коричневое сморщенное лицо колдуньи собралось в недовольную гримасу. Она,
по-видимому, колебалась и нерешительно глядела на мой кулак, где были
зажаты деньги. Но жадность взяла верх.
- Ну, ну, пойдем, что ли, пойдем, - прошамкала она, с трудом подымаясь с
полу. - Никому я не ворожу теперь, касатик... Забыла... Стара стала, глаза
не видят. Только для тебя разве.
Держась за стену, сотрясаяс